Новости История Воскресная школа Фотогалерея Календарь Богослужений Храм Архангела Михаила Контакты

Главы из книги Медведевой И. Я. и Шишовой Т. Л. "Книга для трудных родителей"

  • Слово святителя Тихона Задонского. О христианском воспитании детей.
  • Воспитание детей. Из книги «Алфавит духовный старца Паисия Святогорца» (M., 2008.).
  • Мелешкова Н.О. Что скрывает внутренний мир маленького телезрителя?
  • Основы христианского воспитания детей в семье. Иеромонах Георгий (Шестун).
  • О воспитании. «Надо научить человека угождать Богу, своей жизнью Бога радовать, точно так же, как ребенок старается родителей своих радовать».
  • Святые отцы о воспитании.
  • Игумен Евмений (Перистый). Аномалии родительской любви.
  • Главы из книги Медведевой И. Я. и Шишовой Т. Л. "Книга для трудных родителей"
  • Н.Е. Пестов. "Православное воспитание детей".
  • Антоний, митрополит Сурожский. "Воспитание детей в вере".
  • Главы из книги Медведевой И. Я. и Шишовой Т. Л. «Книга для трудных родителей»

    Как часто будущие родители не только заранее покупают чепчики и распашонки и придумывают имя своему наследнику, но и творят его образ.

    – У него будут такие же густые и длинные ресницы, как у тебя, – говорит жена.

    – Но чтобы синеглазый был, как ты! – продолжает муж. – И вообще, пусть будет девочка, Аленка.

    – Ты хочешь девочку? – удивляется жена. – Ну, так и быть. Пусть будет девочка. Но чтоб с твоим волевым характером!

    – И с твоим нежным голосом, – завершает картину муж. Это в случае семейной идиллии.

    А бывает и по-другому. Женщина, оставшись одна и все же решившись иметь ребенка, сквозь злые слезы обращается к своему будущему сыну:

    – Ничего, проживем! Он еще пожалеет! Он придет, будет умолять о прощении, а ты закроешь перед ним дверь!.. Или нет, не так… Мы идем по улице, ты держишь меня под руку, а я еле достаю тебе до плеча. А он идет навстречу: старый, никому не нужный, ободранный… Видит меня и спрашивает: «Кто это?» А я говорю: «Сын». – «Наш сын?» – «Нет, мой сын!» И мы проходим, не оглянувшись…

    Почему-то в этих мстительных картинах обязательно фигурирует сын. И обязательно, не успев родиться, уже юноша. И обязательно высокий и широкоплечий. Этакий рыцарь Ланцелот или – если быть в духе времени – Арнольд.

    Но наступает долгожданный день, и рождается… девочка. Да еще некрасивая, да еще с астматическими приступами. И с очень тяжелым характером.

    И воздушный замок с множеством бойниц рушится в одночасье. А неожиданная девочка так никогда и не поймет, почему она вместо любви вызывает у своей матери смесь жалости и раздражения.

    Ребенок растет, и раздражение растет. Казалось бы, в чем дело? Ведь заботишься о нем – и вроде бы привыкаешь, привязываешься… Это с одной стороны. А с другой, он растет, и картина становится все более отчетливой. Картина рокового несовпадения реальности и той, давней мечты… И начинается работа по переделке. Ну, пол еще ладно, тут ничего не попишешь. Цвет глаз тоже не поменять. Но уж тогда пусть будет балериной! Меня в свое время не приняли, сказали: «Ноги коротковаты!» А она должна!

    Интересная подробность: сокрушаясь, что дочь не унаследовала нужного цвета глаз, мать не замечает, что дочь как раз унаследовала малопригодные для балета коротковатые ноги.

    Что же касается лепки характера, это и вовсе не принято подвергать сомнению. Ребенок – воск, глина, чистый лист и что там еще полагается говорить в подобных случаях… Однако «воск» и «глина» оказываются вовсе не такими послушными! И упорное «сопротивление материала» окончательно выводит из себя.

    Вот тут и произносится сакраментальная фраза: – Он (или она) не оправдал моих надежд!

    И это не просто горестное признание. Это приговор, который обжалованию не подлежит. А раз так, раз не оправдал надежд, значит, все дозволено! Можно попрекать ребенка своей загубленной жизнью. Можно все время ставить в пример мальчика из соседней квартиры или более «удавшегося» младшего брата. Можно в присутствии ребенка жаловаться на него подругам или даже таскать его по врачам и экстрасенсам. «Доктор, сделайте что-нибудь! Он какой-то не такой… Слишком тихий (или слишком назойливый), слишком вертлявый (слишком медлительный) и т. д.» А за словами «какой-то не такой» скрывается застарелая претензия: не такой, как я хочу! Я, творец собственного ребенка! …

    – Но, во-первых, стоит ли отнимать роль творца у Творца? А во-вторых, даже если вы, будучи атеистом, считаете творцом себя и только себя, то почему вы предъявляете претензии к своему творению? Разве оно виновато в промахах «демиурга»?

    Конечно, бывает, что художник в ярости уродует неудавшуюся картину, но он просто вымещает на ней зло за свою неудачу.

    Если же вернуться к Творцу, то он, создав зайца, не заставил его охотиться на волка. Да и мы, кстати, не ждем этого от длинноухого трусишки.

    Прежде чем перекраивать детский характер, давайте посмотрим на исходный материал. Ведь если мы возьмемся, например, перешивать брюки, то нам из узких уже никак не выкроить брюки клеш.

    У каждого человека есть свои ресурсы, возможности, и они не безграничны. Их сочетание, их соотношение во многом уже определено с самого начала, с первых месяцев жизни ребенка. И задача родителей как можно скорее определить главные, доминантные черты характера своих детей.

    Это, конечно, не значит, что воспитание не имеет смысла. Безусловно, в ребенке можно что-то развить, а что-то сгладить, облагородить, сделать менее заметным. Только – «не проси груш у тополя», как гласит испанская пословица. Ведь проси-не проси – груш все равно не дождешься, а силы, потраченные на бессмысленные притязания, лучше бы употребить на другое. Тополь может вырасти чахлым и кривым, а позаботишься о нем умело – станет стройным красивым деревом. Так и человек. Озорник, сколько его ни ругай и ни наказывай, все равно не превратится в паиньку. Но от вас зависит, вырастет ли он хулиганом, а то и уголовником, или станет предприимчивым организатором нового дела, а на досуге – душой компании. Застенчивый же человек душой компании, как ни старайся, все равно не будет, но опять же от вас зависит, вырастет он букой и мизантропом или все-таки научится общаться с людьми, и никто про него не скажет: «Пыльным мешком стукнутый». Застенчивость (недостаток) уже будет восприниматься как скромность (достоинство).

    Можно сказать, что правильное воспитание – это повышение уровня данной личности. Мы называем это психоэлевацией, возвышением души («еlеvare»– по-латыни «подниматься», «восходить»). Работая с детьми, помогая им справляться с разными психологическими трудностями, мы никогда не стремимся искоренить недостаток. И даже считаем это опасным!

    Сколько уже понаписано о природных катастрофах, к которым приводит самое, на первый взгляд, незначительное нарушение экологии! Малую букашку извели – целый лес погубили. Что же тогда говорить о человеке, самом сложном, самом утонченном Бажьем творении?! Не искоренять нужно, а корректировать, преображать и, в конечном итоге, обращать недостаток в достоинство! И тогда упрямец станет упорным, выскочка – лидером, а жадный – бережливым.

    – Вашими бы устами да мед пить, – скажут родители. – Все это замечательно. Но как?

    Мы постараемся постепенно ответить на этот вопрос. Естественно, это будет наш личный взгляд на проблемы воспитания. Правда, опыт общения с родителями трудных детей (от 4 до 13 лет) дает нам основание думать, что наш взгляд не безоснователен.

    Беседы с родителями мы, как правило, начинаем с разговора о природной конституции ребенка. Еще раз повторяем, что ее надо постараться осознать, даже если такое осознание не принесет вам особой радости. И очень может быть, что уже одно это снимет основные трудности, возникающие у вас при общении с ребенком.

    Однажды к нам пришел хрупкий, большеглазый мальчик, похожий на короля Матиуша, героя сказки Корчака, или на юного аристократа с полотен английских художников XIX века. Он был неуверен в себе, многого боялся и даже в свои 12 лет ни на минуту не оставался дома один. Мама, обратившаяся к нам с жалобами на его странности, уже одним своим видом резко с ним контрастировала. Большая, шумная, бойкая, она неустанно твердила, что не понимает, откуда у нее такой ребенок, ведь его погибший в авиакатастрофе отец был смельчак, герой, летчик-испытатель. Рано овдовев, эта женщина только и утешала себя тем, что мальчик повторит своего отца. А он не повторил ни внешне, ни внутренне, так что любовь к сыну боролась в ее душе с возмущением и даже легким презрением к этому немужественному характеру. Долго и разными способами мы старались дать ей понять, что Толя – такой, какой он есть – тоже достоин уважения и даже гордости. К счастью, в конце концов, нам это удалось. А мальчик именно тогда, когда от него перестали ждать непосильного для него суперменства, преодолел свои страхи. И теперь не только остается дома один, но и ходит с ребятами в сложные походы с ночевками, о чем мама, конечно, даже мечтать не могла.

    Возмужавший, переросший свою рослую маму Толя пришел недавно к нам рассказать о своих успехах (он теперь на главных ролях в школьном театре). Когда мальчик вышел за дверь, мама сказала: «Представьте себе – он теперь вылитый отец!»

    Но бывают случаи, когда чуждость ребенка вызывает такую неприязнь, что в эту чуждость даже вникать не хочется. У нас принято много говорить о слепой материнской любви и совсем не принято – о неприязни. Вернее, принято, но, скорее, в криминальном, а не в психологическом аспекте. Перед мысленным взором сразу предстает злодейка, которую с позором лишают родительских прав. Однако в жизни это встречается гораздо чаще и далеко не всегда сопряжено со злодейством. Бывают случаи психологической несовместимости. Бывает, что ребенок – «копия отца», а отец бросил. А бывает, ребенок помешал личному счастью. Да мало ли что в жизни бывает?!

    И как правило, родители (особенно мать) стесняются даже себе сказать правду. Или говорят, но с каким-то истерическим отчаянием: «Да, не люблю, но ничего не могу с собой поделать!»

    И в доказательство приводят поговорку: «Насильно мил не будешь».

    Не любить своего ребенка – большая беда. Не побороться со своей нелюбовью – огромная, страшная вина. Встает все тот же вопрос: что делать? Не зная людей, не зная обстоятельств, заочно советовать что-то конкретное довольно трудно. И все-таки…

    Мы в своей работе постоянно используем разнообразные драматические приемы, в том числе театральные этюды. Родителям, которые никак не могут полюбить своих детей, можно посоветовать мысленно проиграть такой этюд. Нет-нет, не бойтесь, это не требует выдающихся актерских способностей!

    Представьте себе, что вы – ребенок. И не абстрактный, а вполне конкретный. Ваш собственный. И вас не любит мама (или папа, или оба). А родители для вас – весь мир, ибо весь мир маленького ребенка замыкается на родителях. И этот мир оказался перевернут. Все в нем не так! Ударившись, вы вместо утешения слышите насмешку. Вам страшно, вы плачете, а вас обзывают трусом. Вы вбегаете в комнату, чтобы поделиться радостью – и наталкиваетесь на раздраженное: «Отстань, уйди! Ты что, не видишь? Я с тетей Леной разговариваю!»

    И в этом перевернутом мире вы в конце концов тоже становитесь «мальчиком наоборот»: не вовремя смеетесь, не к месту кривляетесь, пристаете ко взрослым именно тогда, когда их надо оставить в покое… Хорошо еще, если у вас от природы веселый характер. Тогда вы думаете: «Надо же, все меня любят, только мама не любит!» А если характер меланхоличный? В таком случае вас буквально изводит, ржавчиной разъедает мысль: «Никто меня не любит, даже мама!» И вы себя такого тоже не любите! И изводите этой нелюбовью.

    Проиграйте, хотя бы мысленно, несколько конкретных ситуаций. Только не забудьте, что вы в роли ребенка. А ложась спать, повторяйте: «Я – Миша (Коля, Света). Я совсем один. Все меня обижают. Я никому не нужен, со мной можно сделать все, что угодно, потому что меня никто не любит».

    И вообще, почаще думайте о том, что детей – всех, даже самых благополучных и самых любимых! – очень жалко. Жалко потому, что неизвестно, какая им уготована судьба. И потому, что они когда-нибудь умрут. И потому что им, скорее всего, долго-долго придется жить без вас.

    Лавры в кредит (о том нужно ли хвалить ребенка или нет)

    Перед началом занятий с детьми мы всегда просим родителей заполнить специальные анкеты. В этих анкетах, в частности, есть вопрос: «Часто ли вы говорите ребенку, что он красавец, богатырь, талант и т. п.?» Вначале мы удивлялись, а теперь уже привыкли, что на этот вопрос отвечают, как правило, отрицательно или полу отрицательно, например: «Нет, не часто», «Хвалим, но в меру», «Хвалим только за дело». Интересно, что на следующий наш вопрос: «Как ребенок на это реагирует?» – почти неизменно следует ответ:«Очень любит. Радуется. Счастлив, когда его хвалят».

    То есть, получается, что родители знают, видят, как ребенок жаждет похвалы, но удовлетворить эту жажду не торопятся. Почему?

    «Ну, как же?! – отвечают родители. – Захвалишь, он нос задерет». Или: «Чего хвалить, когда хвалить не за что!» Или: «Он же прекрасно знает, что это неправда. Ребенок очень даже чувствует ложь!»

    И мы уже привыкли к недоумению мам и пап, когда они слышат от нас, что детей надо не просто хвалить, а хвалить часто, преувеличенно и далеко не всегда за дело.

    «Но мы читали и слышали совсем другое!» — возражают они. «А вы попробуйте, – говорим мы. Попробуйте – и увидите сами».

    Действительно, в наших словах много, на первый взгляд, спорного и непривычного. Общепринятая точка зрения сводится к тому, что часто хвалить не следует, преувеличенно – тем более, а уж на пустом месте – это и вовсе нонсенс. Даже если девочка на самом деле красивая и вежливые гости восклицают: «Ой, какая красавица!», польщенная мать, тем не менее, обрывает восторги словами: «Не надо при ребенке, это непедагогично». Зато считается вполне педагогичным как можно чаще и как можно подробней указывать ребенку на его недостатки, дурные привычки, неудачи. Конечно, с благой целью (кто спорит?): чтобы он исправил недостатки, избавился от дурных привычек.

    А теперь постарайтесь вспомнить: вам, взрослым людям, хочется исправиться, когда вам, пусть даже справедливо, указывают на ваши дурные свойства? Или, может, вам скорее хочется соответствовать не очень справедливой, но похвале?

    При этом никому не придет в голову отрицать, что женщина чахнет, меркнет, увядает без комплиментов. А умная жена никогда не забудет и наедине, и на людях лишний раз похвалить своего далеко не идеального мужа за его золотые руки, светлую голову или невиданную храбрость. Глупая же будет, как попугай, твердить с утра до ночи о его бездарности и лени, а потом удивляться, что он запил, ходит на сторону или вообще ушел из дому.

    И это взрослые люди, у которых уже сформировалась самооценка! Что же говорить о ребенке?! Ведь у него еще нет или почти нет опыта самоутверждения: он не держал экзамены, не получал прибавку к зарплате за хорошую работу, к нему не обращались за советом как к прекрасному специалисту. И, наконец, ему еще никто никогда не объяснялся в любви!

    Ребенок, не знающий пока себя и своих возможностей, в гораздо большей степени, чем взрослый, зависит от оценки окружающих. Может, поэтому дети так любят почетные грамоты, вымпелы, значки и премии? Такие знаки отличия дают им осязаемое, реальное подтверждение их состоятельности, стимулируют к новым достижениям. (И не надо думать, что это свойство только наших детей. Ничего подобного! В популярном американском мультсериале «Утиные истории» маленькая утка Поночка очень переживает, что у племянников дяди Скруджа много почетных значков, а у нее только один, да и тот за плавание.)

    Что же касается уличений и обличений, их лучше свести к минимуму. Ребенку, безусловно, труднее будет справиться со своей ленью, если он каждый день слышит, что он ленивый. Каждый день, да еще сто раз на дню! Получается, что лень – это его хроническое состояние, ДЕФЕКТ. И призывать его трудиться так же бесперспективно и в каком-то смысле бестактно, как, например, призывать одноглазого смотреть в оба. Более того, не забывайте, что «называть» и «обзывать» – однокоренные слова. Вы думаете, что называете недостаток, говоря «лентяй», а ребенок слышит в этом оскорбление! Один трехлетний мальчик на упрек своей мамы: «Ай-ай-ай, все игрушки на полу! Разве можно быть таким неряхой?» – обиженно воскликнул: «Зачем ты меня дразнишь?»

    Срываание всех и всяческих масок – вообще занятие далеко не всегда благородное и всегда неблагодарное. Мы, работая с детьми, разрешаем им даже буквально закрыть лица картонными масками или спрятаться за театральную ширму.

    Если вы желаете добра своему ребенку, помогите ему построить защитную маску. Пусть она будет из добротных материалов – из его достоинств. Иначе он эту маску слепит сам, и уж тогда не взыщите, если она будет из чего попало. Например, природную застенчивость он замаскирует грубостью, а не умением обаятельно улыбаться (чему вы его можете научить, говоря, что у него красивые зубы, очаровательные ямочки на щеках и т. п.).

    Защитную маску ни в коем случае не надо путать с маской лицемерия. В конце концов, все люди носят те или иные маски. Начиная с косметики, которая призвана подчеркивать природные достоинства лица и скрывать природные недостатки. И кончая социальными ролями и играми, в которые вовлечено все человечество (см. книги Эрика Берна «Игры, в которые играют люди» и «Люди, которые играют в игры»).

    В своей работе мы уже не раз сталкивались с тем, что самые сложные дети внешне кажутся наиболее благополучными, и нам приходится долго гадать, где же собака зарыта. Такие дети, как правило, вырабатывают, не дождавшись умной помощи от родителей, свою, патологическую форму защиты, и уже приросшую к их коже маску гораздо труднее заменить на другую – украшающую, а не деформирующую личность.

    Это тесно связано с темой предыдущей главы «Не проси груш у тополя». Поняв особенности психофизической конституции ребенка, подчеркивайте в нем его реальные достоинства! А то иногда дело доходит до абсурда. Мама Володи Т., мальчика, который все свободное время тратил на чтение (мечта стольких родителей!), интересовался историей, философией и даже богословием, говорила о его увлечениях с презрительной усмешкой, считая их чепухой и дурью. И, напротив, требовала, чтобы мальчик все свободное время посвящал алгебре, которую он ненавидел. Мама была программистом, и у нее не укладывалось в голове, как это ее сын не в состоянии решить несложную алгебраическую задачу. В результате у мальчика развился целый комплекс невротических реакций. Он, от природы добродушный и кроткий, страдал вспышками агрессии, грубил, ломал предметы, ненавидел окружающих, скандалил с домашними и даже поговаривал о самоубийстве. Алгебры он, естественно, так и не осилил.

    На занятиях мы, конечно же, в первую очередь обратили внимание детей и родителей (прежде всего Володиной мамы!) на его филологические способности. Мы восхищались его не по годам обширными философскими знаниями. Часто при всех спрашивали его мнение по тому или иному гуманитарному вопросу. И даже просили принести почитать книги, которые мы, якобы, без его помощи никогда бы не достали. Сначала он, привыкший, что его именно за это презирают, реагировал на наши похвалы подозрительно, настороженно, почти враждебно. Постепенно нам удалось завоевать его доверие, и мальчик на глазах стал преображаться. А уж когда Володина мама, вняв нашим уговорам, заявила ему, что без алгебры вполне можно прожить и не стоит так напрягаться, реакция мальчика была на первый взгляд парадоксальной: он сел и самостоятельно решил задачу, над которой они с мамой бились два дня! Снялось напряжение, исчез невротический страх неудачи, и выяснилось, что Володя хоть и не Лобачевский, но школьная алгебра ему вполне доступна.

    И тут мы подходим к самому, пожалуй, сложному аспекту этого очерка. Дело в том, что Карамзиным и Кантом Володя тоже не был. Его безусловные гуманитарные интересы не носили яркого творческого характера. И наши похвалы были не просто преувеличенными, а крайне преувеличенными. Мы совсем не уверены, что в будущем он станет филологом или историком. Но мы убеждены, что человеку очень полезно «выдавать лавры в кредит». Это все равно как машину сначала надо хорошенько заправить бензином, а потом пускаться в путь. Так не жалейте «бензина», расточая ребенку похвалы! Без этого горючего он далеко не уедет.

    Ну, хорошо, в случае с Володей еще было за что уцепиться. Но хвалить на пустом месте?! Это, казалось бы, сущий вздор! Да, иногда вздор, а иногда остроумный педагогический прием. Вот, например, ваш сын — трус. Больше всего он боится ходить по темным улицам. Сказать ему, что он – храбрец? Уж больно неправдоподобно, не поверит. Но если мама идет со своим сыном по темной улице, крепко держа его за руку, и при этом говорит: «Ты знаешь, когда я с тобой, я ничего не боюсь», – есть надежда на благие перемены. Конечно, это не единственное, что надо делать в таких случаях, но в том числе и это очень полезно!

    Пожалуй, тут мы решимся напомнить не совсем приличный анекдот. Рассеянный космонавт забыл свои позывные и сигнализирует об этом в центр управления полетами.

    «Земля! Земля! Кто я? Земля? Земля? Кто я?» А ему отвечают: «Ж…а! Ты – „Сокол“!

    Наверное, лучше наш воспитательный принцип не сформулируешь.

    Это не значит, что ребенка надо только хвалить и ни в коем случае не нужно делать замечаний. Обязательно нужно, без этого тоже нет воспитания. Но важны дозировка и форма. Можно сказать: „Ай-ай-ай, какой ты неряха! Опять разбросал игрушки!“ А можно и по-другому: „Какой же ты прекрасный дворец построил! Как настоящий архитектор! Вот если ты еще конструктор соберешь в коробку – я буду счастлива“.

    Помните: в слове заключается не только информативный и не только эмоциональный смысл. Слово обладает магической силой. Оно творит ту или иную реальность. Общеизвестен пример: загипнотизированному говорят, что дотронутся сейчас до его спины раскаленным железом, а дотрагиваются пальцем. Но на его коже выскакивает волдырь, как от сильного ожога. Влияние родителей на ребенка вполне сопоставимо с властью гипнотизера. Ребенка же, в свою очередь, можно сравнить с домом, в котором много-много окон. Какое свойство будешь выкликать – такое и выглянет. Старайтесь почаще выкликать доброе и не будите лишними криками дурное! „Не буди лиха, пока лихо спит!“.

    Одна рука карает,  другая милует

    Не сложилось ли у вас впечатление, что как бы дети ни стояли на голове, их все равно нужно превозносить до небес?

    Нет, конечно же, невозможно вырастить ребенка без замечаний, запретов и наказаний. И родительская любовь меньше всего похожа на рассеянное умиление старичка-добрячка, которого умиляет буквально все, лишь бы перед глазами мелькала и согревала старческую кровь чья-то юная жизнь, чье-то существование. Сколько таких картин сразу всплывает перед глазами! Девочка пришла в гости к людям, которые специально для нее купили на рынке дорогой виноград. Она разбрасывает виноградины по полу, а родители, будто не замечая ужаса на лицах хозяев, растроганно смеются…

    Или, наоборот, хозяйский сын влетает в комнату, где полным-полно взрослых и даже пожилых людей, и бесцеремонно заявляет: „Ребята! Хватит болтать глупости! Пошли ко мне в комнату, я покажу вам мою новую машину“!

    А мать вместо того, чтобы сделать ему хотя бы замечание, еще и рассказывает потом знакомым, какой у нее бойкий и не по годам развитый мальчик: вот так, запросто, общается со взрослыми! „Он у меня без комплексов, – добавляет она.– А это главное. Счастливее будет“.

    То есть, иными словами: пусть вырастет эгоистом, хамом, зверем, лишь бы был счастлив.

    Родители, которые рассуждают подобным образом, заблуждаются как минимум трижды. Во-первых, их беззаветная родительская любовь вряд ли выдержит проверку временем: им очень трудно будет любить подросшего зверя. Во-вторых, из уютного семейного круга ребенок очень быстро попадает в тот мир, где нет всепрощающих родителей: в сад, школу, а потом дальше… И везде его будут ненавидеть за беспросветный эгоизм. А может ли быть счастлив человек, окруженный ненавистью?.. И, наконец, самое главное и самое, на первый взгляд, удивительное. Ребенок, которому все позволяется, несчастлив даже в детстве! Вроде бы парадокс, но это так. Понаблюдайте за избалованным ребенком. Он то и дело капризничает, то и дело меняет и наращивает требования. Будто бы нарочно нарывается на отказ. У нас такое впечатление, что он подсознательно ищет границу дозволенного, на которую ему не указывают родители. А в безграничном пространстве вседозволенности, где нет никаких ориентиров и поэтому не за что зацепиться, ему страшно неуютно. Вы скажете: совсем заморочили голову! То ребенка надо с утра до ночи хвалить, то необходимо наказывать…Чему же верить?

    Постараемся объяснить. Вы хвалите ребенка, давая ему понять, что он все ближе и ближе к желаемому совершенству. Вы делаете ему замечание, ругаете или наказываете, как бы демонстрируя, что вы потрясены его внезапным отходом от совершенства. Ребенок должен чувствовать: вы сердитесь не потому, что он плохой, как всегда, а потому, что он – такой чудесный, умный, смелый и т. п. – вдруг потряс вас несоответствием своему всегдашнему облику.

    Если ваш ребенок не терпит критики, болезненно реагирует на замечания, очень советуем задуматься: а достаточно ли часто вы его хвалите, возвышаете в его собственных глазах? Обычно на это возражают: „Что вы! Он у нас захвален, заласкан“.

    А мы отвечаем, что у каждого человека не только своя норма потребления сахара или степень утомляемости, но и своя, индивидуальная потребность в поощрении. В данном случае не сравнивайте с собой. Возраст человека часто обратно пропорционален потребности в ласке.

    Но вернемся к наказаниям. Беседуя с родителями, мы многократно убеждались в том, что по части наказаний существует опасная путаница, а связана она с грубым нарушением иерархии наказаний. Практически никто не сомневается в том, что нет ничего страшнее телесных наказаний. Дескать, до ребенка нельзя и пальцем дотронуться. Зато с ним можно целый день не разговаривать. И хотя наше мнение по этому вопросу идет вразрез с общепринятым, осмелимся все же утверждать: нет безобиднее наказания, чем искренний шлепок, и нет кары страшнее, чем обдуманный, методичный бойкот. Естественно, мы не призываем хлестать ребенка розгами или „оттягивать“ ременной пряжкой. И пощечина — очень оскорбительное, а потому неприемлемое наказание. Но шлепнуть ребенка по попке или легонько (!) по губам, если он грубит и сквернословит, – это, как принято говорить, святое дело.

    Разумеется, пользоваться этим лучше всего в раннем детстве, когда ребенок еще мало понимает слова. Тогда годам к 4 – 5 в большинстве случаев достаточно лишь сказать строгим голосом: „Ну что, тебя шлепнуть? И инцидент исчерпан“.

    В старых романах часто можно было встретить восклицание: „Я самый несчастный человек на свете! Весь мир от меня отвернулся!“

    Мир ребенка – это вы, его родители, его семья. Поэтому когда вы перестаете с ним разговаривать, он, конечно, так красиво и патетично не воскликнет, но ощущение у него будет именно такое: что от него отвернулся весь мир. Это тяжелая артиллерия, и пользоваться ею нужно, по нашему мнению, в самых крайних случаях, когда весь остальной арсенал наказаний испробован безрезультатно.

    Очень полезно, конечно, наказывать и лишением чего-то, каких-то любимых кушаний, предметов и развлечений. Однако тут важно не впасть в другую ошибку. Часто родители боятся лишить ребенка самого дорогого для него, считая, что это чересчур жестоко. А потом удивляются, что наказание не действует. Но ведь они лишили его только того, без чего он вполне может обойтись! Какое же это наказание?

    Хочется поговорить и еще об одном популярном заблуждении. Принято утверждать, что родители в вопросах воспитания детей должны выступать единым фронтом. Отсутствие же этого единства рассматривается как порок. А-а, ты у нас добренький, ты его всегда прощаешь, никакой требовательности… Я одно говорю, а ты другое?! Если я наказываю, ты должен меня поддерживать!

    Конечно, родители должны быть едины в главном: в представлениях о добре и зле, о том, что черное, а что белое. К примеру, если мать говорит, что воровать дурно, отцу негоже утверждать, что воровство — добродетель. Но если мать поставила ребенка в угол, он уже какое-то время там постоял, и, судя по всему, его это сильно опечалило, прав будет отец, который пожалеет наказанного ребенка. Нет, он, конечно, не подвергнет сомнению авторитет матери, не скажет, что она плохая, злая, жестокая! Не скажет и что провинность ничтожна, а потому недостойна наказания. Но соглашаясь со справедливостью кары, он ВСЕ РАВНО пожалеет.

    Что делаем мы, поссорившись с мужем (женой)? Звоним подруге, идем „посидеть с ребятами“, просто уходим на работу! Короче говоря, у взрослых есть та или иная отдушина. А куда деваться ребенку? Кому он пожалуется на свое страдание? Ведь он страдает, даже если знает, что наказан за дело. Несокрушимый комплот родителей невыносим. Да и наша цель вовсе не в том, чтобы помучить ребенка!

    Важно лишь следить за тем, чтобы роли карающего и милующего не закреплялись. Сегодня накажет мама, а пожалеет папа. А завтра наоборот. Очень естественно, когда жалеет бабушка. И не надо ее за это упрекать. Так было во все времена. А закрепление ролей карающего и милующего опасно не только тем, что ребенок будет бояться или даже ненавидеть сурового родителя. Опасность таится и в том, что сердобольный отец (или мать) начинает самоутверждаться за счет злой, плохой мамы (или папы). И в один прекрасный день ребенок попытается тоже образовать комплот – с добрым родителем против злого. И постепенно разгорится война, а семья сейчас едва ли не единственный оплот мира…

    Лилипут в стране гулливеров

    Мишу К. мы не забудем никогда. Этого мальчика, будто наследного принца, окружала толпа придворных: бабушка, дедушка и двоюродная бабушка (сестра дедушки). Они предупреждали каждое его движение, каждый шаг, каждый помысел. Как и положено верным царедворцам, они его обожали. Могли без умолку, перебивая друг друга, говорить о Мишиной уникальности, цитировать его высказывания, вспоминать самые незначительные эпизоды, которые в их устах приобретали звучание былинных подвигов. В общем, они наслаждались этим ребенком, вдыхали его как аромат розы. Далее читатель почти механически дорисовывает банальную картину. Все понятно, обычная история, избаловали мальчишку, и теперь маленький тиран ими помыкает.

    Но в том-то и дело, что Миша не был тираном! Hи тираном, ни рабом, потому что у раба есть стремление к свободе. Он вообще никем не был. Первое время мы ломали голову: какой все-таки характер у этого мальчика? Что он любит? Что его раздражает? Что вызывает интерес, а что – жалость? Кто он? Мы терялись в догадках, пока не поняли одну печальную (чтобы не сказать страшную) вещь: перед нами был не раб, а кукла. Поэтому мы и не могли ответить на вопрос: „кто он?“ Ведь кукла – это не „кто“, а „что“. Нам так хотелось, чтобы он хоть разок покапризничал, похулиганил – короче, пусть негативно, но проявил свою волю. Увы, Миша был идеально послушен. Скажешь „иди“ – идет. Скажешь „садись“ – садится. А не скажешь – так и будет стоять столбом.

    Самое ужасное, что бабушек и дедушек его механическое послушание нисколько не настораживало. Наоборот, именно от этого они и были в полном восторге. Их беспокоило только одно (с этим-то они к нам и обратились): Миша заикался. Иногда слегка, а иногда очень заметно. Маленькая досадная поломка в таком чудесном, таком отлаженном кукольном механизме. Требовался ремонт.

    Когда мы это поняли, нас перестала умилять горячая любовь Мишиных родственников. Она опутывала мальчика словно паутина. Без подсказки он не отвечал даже, как его зовут и сколько ему лет. Правда, ему никто и не давал ответить самому.

    Нам захотелось увидеть Мишину мать, и тут выяснились совсем странные подробности. Мамы в Мишиной жизни не было. Вернее, была, но только раз в неделю, по воскресеньям. Нет-нет, она вполне здорова и не страдает алкоголизмом или безнравственным поведением, поспешили успокоить нас бабушки, просто не стоит ее посвящать в эти дела, когда около мальчика трое таких серьезных взрослых. А мама, дескать, слишком молода, ей всего 25, она, в сущности, ребенок. Мало ли что она хочет быть со своим сыном! Ее папа, мама и тетя решили, что мальчику с ними, тремя пенсионерами, будет лучше. Ведь у них много свободного времени, которое они без остатка могут посвящать любимому внуку. А главное, они в отличие от Мишиной мамы знают, как надо воспитывать детей… Мы поняли, что маме ребенка не отдадут. Это решено и подписано. Давно, окончательно и без нас. Но поскольку к нам все-таки обратились за помощью, а мы уже поняли, что речевые „сбои“ в данном случае лишь отражение гораздо более серьезной „поломки„– полностью подавленной воли, – мы попытались хоть немного ослабить давление со стороны бабушек-дедушек.

    -Хорошо бы дать Мише побольше самостоятельности, – сказали мы, –например, он уже может гулять один во дворе. Под окном, конечно.
    – Что вы! – ужаснулись родственники, – мы его НИКОГДА НИКУДА не отпустим одного.
    – Но ему скоро в школу.
    – Ну и что? Слава Богу, его маму мы и в школу, и в институт водили за руку.
    – До каких пор? – поинтересовались мы.
    – До самого ЗАГСа! – последовал гордый ответ.– И ничего, человеком выросла. Без всяких глупостей!

    „И без права растить собственного ребенка“ — подумали мы. И за полной бессмысленностью прекратили беседу.

    Это, конечно, крайний случай (хотя в нашей практике, увы, не единичный). Но так называемая гиперопека, когда родители окружают своего ребенка излишней заботой, сегодня явление достаточно распространенное.

    Почему? Скорее всего, по совокупности причин. С одной стороны, больше женщин теперь сидят дома и занимаются семьей. С другой, пресса и телевидение постоянно пугают чудовищным ростом преступности. И вообще, гиперопека свидетельствует, на наш взгляд, о росте… бытовой культуры. Может быть, это звучит неправдоподобно: какая же культура при таком развале и хаосе? Да и какая гиперопека? Сопливые мальчишки торгуют газетами, моют машины, спекулируют бензином! Правильно. Одни спекулируют бензином, а других водят за руку в институт. Что поделаешь? Прогрессивные мыслители нам уже объяснили, что это называется расслоением общества. И что это очень прогрессивно. (Интересно, что особенно пропагандируют детский труд те, чьи отпрыски учатся в Гарварде, отдыхают на Мальте, ну или, в крайнем случае, посещают элитарные московские лицеи. Но это так, к слову.)

    О чем, как нам кажется, следует помнить родителям, если у них возникает соблазн излишне нянчиться со своим ребенком?

    Прежде всего, о том, что они тем самым порождают и умножают детские страхи.„Постойте-постойте! То есть как? Ограждая ребенка от опасностей, мы сеем в нем страхи?“

    Ну, конечно! О чем думает маленький мальчик, когда взрослые не отпускают его от себя ни на шаг? Он думает: „Какой же это, должно быть, страшный, ужасный, опасный мир! Собака кусается, машина давит, дядька крадет, тетка дает отравленную конфетку, в дверь звонят только бандиты. И даже вкусные фрукты – это носители смертоносных бактерий…“

    Получается, что у всего окружающего мира есть только одна сторона, одна функция – агрессивная. И мишень этих агрессивных импульсов – он, маленький ребенок. Тут и взрослому-то немудрено свихнуться!

    Кстати, в Западной Европе со взрослыми провели гораздо более невинный эксперимент, но и его результаты показательны. Было открыто кафе с оригинальным интерьером. Оригинальность заключалась в том, что взрослые, попадая в это кафе, оказывались в положении детей. Габариты мебели соотносились с величиной взрослого человека так же, как габариты обычной мебели – с величиной пятилетнего ребенка. Посетители кафе утопали в гигантских креслах, не доставали ногами до пола, а руками до еды на столе. Выяснилось, что это весьма неприятное чувство, и кафе вскоре опустело. Мамам и папам дали понять, каково ребенку в мире взрослых. Очень, конечно, приблизительно и совсем чуть-чуть…

    Да ребенок и так ощущает себя лилипутом в стране Гулливеров. И гиперопека, безусловно, усугубляет это тягостное чувство. Ведь если его, ребенка, так неустанно охраняют, оберегают, контролируют, предупреждают, значит, он совсем беспомощный? Значит, только дунь на него – и мокрого места не останется! Надо заметить, что с жалобами на детские страхи к нам часто обращаются именно те родители, которые ни на шаг не отпускают сына или дочь от себя. А детской ленью, как правило, обеспокоены те, кто делает с ребенком уроки даже по пению. И никому из них (во всяком случае, в нашей практике) не приходило в голову поменять что-то не в ребенке, а в своем отношении к нему.

    У гиперопеки есть и более отдаленные печальные последствия. Впрочем, и не такие уж отдаленные.
    Например, необдуманные ранние браки – лишь бы поскорее выпорхнуть из-под душного родительского крыла. Но это еще не самое худшее. Давно известно, что именно маменькины сынки и дочки при первой возможности пускаются во все тяжкие. Ну, а другие – вроде Миши, о котором мы рассказали вначале, остаются „до старости щенками“, обреченными на рабскую зависимость сперва от родителей, а потом от жены или мужа.

    А как издеваются над ребенком, которого в 10, 11, 12 лет водят в школу за руку! Ну-ка попробуйте мысленно проиграть такой этюд. Вас зовут Кирилл (или Миша, или Витя – подставьте имя своего сына). Вы уже в шестом классе и носите папины рубашки, которые сели в стирке. И тайно влюблены в девочку с красивым именем Кристина. В прошлом году вы были счастливы, что частенько оказывались с ней утром в одном трамвае. А сейчас это превратилось в сущую пытку. Ведь Кристина, хоть и девочка, уже ездит в школу одна. А вас возит бабушка. И вы не раз ловили на себе насмешливый Кристинин взгляд. Пофантазируйте, проиграйте еще две-три ситуации. Весна. Все давно ходят без головного убора, а вы в зимней шапке.

    Ваш класс поехал за город в таком составе: ребята, классная руководительница и… вы с мамой, которая вдобавок каждую минуту пичкает вас бутербродами и чаем из термоса.

    – Ничего! Я своих родителей знаете, как за это ненавидела? – сказала нам одна женщина. – А сейчас очень даже им благодарна. Зато со мной ничего не случилось. Руки-ноги целы.
    И с вызовом добавила:
    – Я со своим буду обращаться точно так же. У меня всего один ребенок. Я рисковать не хочу.

    А не здесь ли на самом деле собака зарыта? Ведь разрешать ребенку быть самостоятельным – это риск, и нередко огромный риск. То ли дело неусыпный надзор! Конечно, он отнимает много времени и сил, зато вы обеспечиваете себе спокойную жизнь и выглядите при этом почтенно в глазах окружающих. С каким уважением обычно говорят о матери, которая живет только ради ребенка! Об отце, который контролирует каждый шаг своей дочери-подростка… Впрочем, это тема отдельного разговора, и мы надеемся, что он не за горами.

    Что же касается риска, то без него, конечно, жить спокойнее. ВАМ. Но спокойствие-то – за счет ребенка, о котором вы якобы так радеете. Ибо каждый его самостоятельный шаг есть репетиция. Чем больше репетиций, тем полноценнее сыграет он спектакль под названием „Жизнь“. А на что его обрекаете вы? Он выйдет на сцену неподготовленным и потерпит крах, от которого, быть может, никогда не оправится. Причем случится это еще на вашем веку. Неумение выбрать правильный путь в этой нестабильной жизни – хронические личные трагедии, брошенные дети, психические срывы, неудовлетворенность своей судьбой… В общем, все по известной пословице: Малые дети спать не дают, а от больших сам не уснешь. Так что гиперопека и с эгоистической точки зрения не очень-то целесообразна.

    Вот весьма характерный пример. Вову Р. в школу водили мама и бабушка. Но в седьмом классе, когда мальчика окончательно задразнили, он взбунтовался. Борьба Вовы со взрослыми длилась месяца полтора, но все-таки он победил. Настал долгожданный день. Вова пошел в школу сам и… по пути домой его избили и ограбили хулиганы. Естественно, после столь печального инцидента родные, убедившись в своей правоте, не отпускали Вову от себя ни на шаг. Но давайте рассмотрим эту ситуацию под несколько иным углом зрения. Вова возвращался домой не один, а в компании трех приятелей. Когда хулиганы, которые были года на три старше мальчиков, начали задираться, Вовины приятели быстро ретировались. И только Вова, ррастерявшись, стоял столбом. К чести его приятелей надо сказать, что они не бросили друга, а обратились за помощью к взрослым мужчинам, при виде которых хулиганы дали стрекача, так что Вова отделался синяками, потерей карманных денег и микрокалькулятора.

    Почему трое мальчиков среагировали на опасную ситуацию быстро и адекватно, и только один Вова с ней не справился? Может, он вообще растяпа и разиня. Или неспортивный, неуклюжий ребенок, который не в состоянии пробежать и двадцати метров? Вовсе нет. В привычной обстановке Вова ведет себя сообразно обстоятельствам: ловкость, концентрация внимания — все у него в норме. Но, впервые оказавшись на улице без мамы и бабушки, Вова почувствовал себя абсолютно беззащитным и не смог быстро сориентироваться (хотя ребята кричали ему: „Бежим! Чего же ты стоишь?“).

    Интересно и вот какое обстоятельство. Чем позже ребенок „выходит в свободное плавание“, тем более серьезные опасности его подстерегают. Если бы Вова уже лет в 7 – 8 гулял один, он бы непременно столкнулся с забияками и хулиганами (такие есть практически в каждом дворе), но эти столкновения носили бы гораздо более невинный характер, и к 13 годам мальчик уже научился бы реагировать на них адекватно. Конечно, мы не призываем к тому, чтобы дети росли как сорная трава. Решая вопрос о „дозе“ самостоятельности, надо учитывать возраст, индивидуальные особенности, традиции. Например, трехлетнего ребенка надо крепко держать за руку, переводя через дорогу. А семилетний уже может решить эту задачу самостоятельно. Десятилетний подросток вполне в состоянии поехать куда-то на трамвае, автобусе, троллейбусе или метро – разумеется, в светлое время суток.

    Безусловно, ребенка нельзя отпускать в „свободное плавание“ без подготовки. Обычно родители в деталях объясняют, как бы проговаривают новую ситуацию. А знаете, что полезно сделать, как говорят психологи, для закрепления словесно-образной связи? Ту же самую ситуацию проиграть. Можно с куклами, можно „в живом плане“ (это уже термин не психологический, а театральный). Лучше один раз проиграть, чем десять – проговорить.

    Вот очень типичный случай (кстати, он тоже связан с переходом через дорогу). Восьмилетней девочке предстояло впервые поехать на автобусе в изостудию. Автобус останавливался прямо возле дома, но на противоположной стороне улицы. Мать подробно обговорила с дочкой маршрут, проверила, помнит ли она остановку, на которой надо выходить. И даже нарисовала план на листочке бумаги.

    Каково же было удивление матери, когда, выглянув в окно, она увидела, что девочка в растерянности замерла перед светофором и никак не решается шагнуть на мостовую!

    Только потом она сообразила, что умение дочери пересекать улицу не вызывало у нее никаких сомнений, ведь они столько раз делали это вместе! Матери просто не пришло в голову, что, идя с ней за руку, ребенок не фиксирует последовательности действий, а совершает их автоматически.

    Если бы мать не проговорила, а проиграла эту ситуацию – с самого начала, с момента выхода из дома, – скрытая трудность обязательно вылезла бы наружу и была бы устранена заранее.

    Справедливости ради надо сказать, что наша педагогика относится к гиперопеке весьма отрицательно. Да, дошкольные учреждения стимулируют нас как можно раньше приучать ребенка самостоятельно одеваться, есть, пользоваться горшком, шнуровать ботинки. Часто это приучение сопряжено со страшной нервотрепкой, родительскими криками, детскими слезами… Самое здесь обидное, что масса энергии тратится, в сущности, на ерунду. Все, абсолютно все люди, кроме умственно отсталых в степени идиотии, рано или поздно приучаются не делать в штаны. И одеваться. И есть. Родители же, как спринтеры, полностью выкладываются на первой „стометровке“, приучая ребенка к физической самостоятельности. И у них не хватает сил на то, чтобы приучить его к самостоятельности интеллектуальной и волевой. Научить делать собственный осмысленный выбор. Проблема выбора возникает, как правило, тогда, когда настает пора задуматься о выборе жизненного пути, профессии. И вы очень возмущаетесь, когда ребенок пожимает плечами и говорит:„Не знаю… Мне все равно… Мне ничего не хочется…“

    А чем тут возмущаться? Разве вы научили его выбирать? Ведь что обычно слышит ребенок?
    – Ешь, что дают. Я кому сказала?!.. Делай то-то! Делай так-то! Иди туда-то!
    А если ребенок хочет чего-то другого, его быстро окорачивают:
    – Не капризничай! Нет такого слова – „хочу“! Ишь, какой привереда!

    Подавляя волю ребенка по мелочам, мы почему-то потом требуем, чтобы он проявил ее в главном. То есть опять-таки выталкиваем на жизненную сцену без единой репетиции, да еще хотим, чтобы он блестяще справился с ролью. Абсурд!

    Мы уверены, что приучать детей к самостоятельному выбору гораздо важнее, чем к ложке или к горшку. Разве трудно спросить малыша, что он хочет на ужин: кашу, творог или оладушки? Какие колготки ему сегодня хочется надеть: синие или красные? Где он сегодня хочет погулять: в скверике или на горке?

    Только это обязательно должен быть реальный выбор! А не фиктивный, когда вы заранее запланировали желаемый для вас ответ.

    Мама Паши Т., страдавшего тяжелой астмой, побеседовав с нами, спросила своего сына: „Ты сегодня хочешь обливаться или нет?“ (Врач прописал ему обливания холодной водой.) Мальчик ненавидел эти обливания и, естественно, сказал „нет“. Мама же наивно рассчитывала, что ее сын сделает выбор в пользу обливаний, и потом предъявила нам претензии, что наши советы спровоцировали еще один ее конфликт с Пашей. Но в данном случае мы были ни при чем. Она дала мальчику ложную надежду, и он отреагировал на это болезненно.

    Другая крайность (особенно распространенная в кругах интеллигенции) – предоставлять ребенку полную свободу выбора, в том числе и выбора непосильного, не по возрасту. Строится эта „свободная педагогика“ на расхожих либеральных мифах: „ребенок лучше знает, что ему нужно“, „дети мудрее нас“ и т. п.

    В результате этих благоглупостей ребенок, который„лучше знает, что ему нужно“, либо целыми днями смотрит телевизор (а если читает, то одни комиксы), либо с малолетства толчется среди взрослых и вырастает резонером и снобом, усваивая лишь форму, лишь оболочку культуры. У такой „старой головы“ все не свое: интересы, вкусы, даже эмоции. А главное суждения! Он рассуждает о постмодернизме и отцах церкви, о западной демократии и восточной этике, привычно приводя в восторг не чутких к фальши гостей. И при этом у него могут отсутствовать самые элементарные этические понятия. Нет чувства такта, чувства сострадания, вообще нет привычки интересоваться людьми. И фантазия у таких детей, как правило, не развита, хотя часто предмет гордости их родителей – литературное творчество ребенка. Но оно-то и является наиболее „диагностичным“: все – сплошной плагиат, а если что-то и выдает юный возраст „гения“, то лишь наивная откровенность заимствования. Даже детский рисунок – казалось бы, образец самобытности – у таких псевдовундеркиндов удручающе несамостоятелен. Все это мамины и папины представления о „Стране Фантазии“.

    „Опять наговорили с три короба, – устало вздохнет наш читатель. – А выводы, выводы? Сухой остаток?“

    И, правда, пора закругляться. А вывод наш таков: равновесие. На одной чаше весов написано „права“, на другой – „обязанности“. Если на одну чашу положили новую гирьку – не забудьте восстановить равновесие, бросив соответствующую гирьку и на другую. А то нередко расширение прав ребенка (без которого все равно не обойтись!) почему-то не связывается с увеличением обязанностей. В результате вырастает тиран неумейка, своенравный и инфантильный. Если же постоянно перевешивает чаша обязанностей, вы можете получить забитое покорное существо: не кроткое, т. е. свою волю смиряющее, а именно покорное, т.е. своей воли не имеющее. А хочется, чтобы вырос не тиран и не раб, а нормальный свободный человек, ведь правда?
    Не думайте, что соблюдать равновесие очень сложно: весы-то чисто символические, а вовсе не прецизионные, не аптекарские. Предположим, вы впервые разрешили ребенку поехать в гости к другу, живущему в нескольких остановках от вас. Хорошо. Но будет еще лучше, если он теперь и сестру начнет время от времени забирать из садика, раз он такой взрослый. Естественно, варианты могут быть самые разные. Важен сам принцип „динамического равновесия“. Один из немногих принципов, которыми, на наш взгляд, не стоит поступаться.

    Бес материнской любви  (про возникновение Эдипова комплекса (комплекса Электры)

     В своей книге «Любовь» английский филолог и философ Клайв С. Льюис пишет, что любовь, ставшая богом, становиться бесом. И продолжает: «»Когда глупая мать балует ребенка (а на самом деле – себя), играет в живую куклу и быстро устает, действия её вряд ли «станут богом». Глубокая, поглощающая обоих любовь женщины, которая в полном смысле слова «живет для своего ребенка», богом становится легко… Она (любовь) станет богом, станет бесом – и разрушит нас, а заодно и себя…»

         И не надо думать, что такое встречается раз в сто лет. Слова «держится за материнскую юбку», «я ему жизнь отдала, а он…» и тому подобное слышится (и всегда слышались) сплошь и рядом.

         Поначалу эта картина выглядит идиллично. Нежный, хрупкий, ангелоподобный малыш льнет к своей маме. И мама, будто ожившая скульптура «Материнство», сильным, но нежным объятием защищает свое сокровище от безумного, безумного, безумного мира. Дальше – больше. Малыш растет и крепнет, но и объятия, которые, казалось бы, по мере его роста должны ослабнуть, тоже крепнут. 

       — Он без меня ни шагу! – хвастается такая мать своим подругам. – Куда я – туда и он. Вот даже в уборную зайду, а он уже: «Мама! Где ты?» А я… я вообще без него не живу. Отвезу к бабушке, а сама на стенку лезу. Вся жизнь в нём…

          Казалось бы, так трогательно: ребенок не может без матери, мать обожает ребенка … Но что-то невольно настораживает. Пока лишь на уровне лексики. «Я без него не живу…  на стенку лезу… вся жизнь в нём…» Вам не кажется, что эти выражения гораздо более уместны в устах пылкой, страстной любовницы, а вовсе не любящей матери?

        Приглядевшись повнимательней, почти всегда  убеждаешься в неслучайности первого впечатления. Женщины бывают самые разные, да и дети далеко не всегда хрупки и ангелоподобны (чаще встречаются, наоборот, крепкие, грубоватые, «маленькие мужички»). Общее тут одно: несчастливая женская судьба. И совсем не обязательно, чтобы женщина была одинокой. Бывают и замужние. Такие ищут и обретают в ребенке то, чего им не хватает в мужчине. Кто-то – тонкую и понимающую душу, а кто-то – да-да, не удивляйтесь! – деспотическую мужскую власть. Второе, между прочим, встречается даже чаще, чем первое. И виновата в этом пресловутая женская эмансипация. Боролись за то, чтобы мужчина не бил, — не бьет. Требовали, чтобы помогал по хозяйству, разделял домашние обязанности, — помогает делит. Мечтали, чтобы советовался, — советуется. И не просто советуется, а перекладывает на нас ответственность за принятые решения! А с ним вздумаешь посоветоваться – говорит: «Не знаю. Делай, как хочешь».

        В начале нашей психотерапевтической работы, в самой первой группе, был мальчик Андрюша. Несмотря на свою выраженную славянскую внешность, он напоминал восточного падишаха. А его мама – гаремную рабыню. Разве что в ладоши он не хлопал, чтобы её вызвать. Впрочем, это и не требовалось: она и так всегда была рядом. И хоть он еле доставал ей до плеча, было полное впечатление, что она заглядывает ему в глаза снизу. И чем наглее, чем грубее Андрюша с ней разговаривал, тем ярче сверкали эти воздетые к нему глаза. На Андрюшину маму было даже как-то неловко смотреть, потому что на её лице порой мелькал неуместный восторг.

          Мы долго не решались поговорить с ней, но в конце концов решились. Больше всего нас потрясла её простодушная откровенность.

          — Да-да, — радостно закивала она в ответ на наше замечание, что Андрюша повелевает ею, как взрослый мужчина. – Это вы точно подметили! Вот именно, как взрослый мужчина! Не то, что муж! Муж у меня тряпка, слюнтяй… вообще не мужик! – добавила она со вздохом.

         Теперь, повидав множество таких Андрюш и мам, мы можем чуть ли не с первого взгляда определить вид отношений между матерью и сыном, который Фрейд назвал «Эдиповым комплексом». Греческий царь Эдип, по преданию, убил своего отца и женился на матери. Говоря об Эдиповом комплексе, Фрейд, как вы понимаете, не имел ввиду реальный брак сына с матерью. Речь шла о бессознательном, подавленном взаимном влечении, которое принимает форму «психологического брака».

        Сексуальная природа такого влечения несомненна, хотя сами матери этого почти никогда не осознают.

       Вот как говорила о своем четырехлетнем сыне молодая, цветущая женщина, расставшаяся с мужем ещё до рождения ребенка:

    — Мой Павлик так целует меня… ну, прямо по-настоящему… И в губы, и в глаза, и руки обцеловывает. «Мама, — говорит, — какая ты красивая! Как я тебя обожаю! Какая у тебя кожа!…» Представляете?

    И от одного упоминания о сыновних поцелуях делалась пунцовой.

       А другая мама, легкомысленно хихикая, рассказывала, что её пятилетний Денис зовет папу в свою комнату и уговаривает:

    — Папочка, ложись в мою постельку. Я тебе уже постелил, сейчас тебя одеяльцем укрою. У меня тут мягко, тепло. А я сегодня буду спать на твоем месте, с мамочкой.

      — Да ладно вам страху нагонять! — поморщиться  кто-то из читателей.  -  Испокон веку малыши засыпали под боком у матери – и ничего!

        Но ведь любой взрослый человек ощущает разницу между объятием дружеским и объятием страстным, между поцелуем чувственным и родственным и т.п. Точно также и мать должна чувствовать, что исходит от её бока: успокоительное тепло или горячащий детскую кровь жар.

       Во втором случае дело иногда принимает уже не юмористический оборот.

       Мама Саши Б. пожаловалась нам, что ревность сына мешает её интимным отношениям с мужем. Стоит ей зайти ночью к мужу в спальню (она, разумеется, спала в одной комнате с сыном, хотя тому было уже восемь лет), как Саша моментально просыпается и истошно орет: «Мама, ты куда?» По её утверждениям, если она встает в туалет или попить воды, Сашу это не тревожило, и он продолжал крепко спать.

      Кстати, эта мама тоже не видела в сложившейся ситуации ничего страшного. Она только поражалась уникальной интуиции своего ребенка.

      Кажется, примеров получилось достаточно, и всё же позволим привести ещё один.

       Сверхзастенчивый Слава С., едва получив возможность спрятаться за ширму (авторы занимаются психокоррекцией по разработанному ими же методу драматической психоэлевации, это что-то типо арттерапии, мое прим.) и разыграть в куклах свои ссоры с мамой, моментально вошел в раж и показал такое, что у всех присутствующих, во всяком случае, взрослых, похолодело внутри. Они с мамой не просто ссорились. Это были душераздирающие сцены любовных скандалов с угрозами и обвинениями, рыданиями и битьем по лицу. Мама кричала:

    — Уходи! Ты мне не нужен! Лучше я буду одна!

       Слава бежал на кухню, хватал огромный хлебный нож, заносил над собой и вопил:

    — Прощай! Я ухожу из жизни!

       И во всем этом был такой сексуальный привкус, что зрителям становилось неловко, словно перед ними были не наивные тряпичные куклы, а живые люди в момент любовного экстаза.

      В другие же минуты этот двенадцатилетний мальчик был тише воды, ниже травы и сидел всегда рядом с мамой, хотя все остальные дети рассаживались вокруг стола отдельно от родителей и, напротив, всячески стремились продемонстрировать свою независимость. Мама, ссылаясь на его чрезвычайно хрупкое здоровье, перевела Славу на домашнее обучение. Друзей у него не было. Каждая робкая попытка Славы сблизиться с кем-то из лечебной группы встречалось мамой настороженно. Она старалась ни на минуту не упускать Славу из виду и зорко следила, не «подавляет» ли его новый приятель. Ей всё время казалось, что его кто-то подавляет.

      Во время одной из бесед мама призналась, что она сама провоцирует множество скандалов. И, быть может, потому, что когда она была ребенком, все её игры с отцом непременно заканчивались бурными сценами, слезами и побоями. То есть свой детский стереотип отношений с отцом она перенесла на ребенка.

      Кстати, когда что-то похожее на описанное нами происходит между девочкой и отцом, в психоанализе это называется «комплексом Электры». С такими случаями мы тоже сталкивались.

      Разбирая подобные отношения, Фрейд отводил в них ведущую роль ребенку, причем ребенку особого, невротического склада. По его мнению, это было связанно с «ранней сексуальной травмой», с тем, что когда-то, в самом нежном возрасте, человек стал свидетелем интимных отношений родителей, и это, запечатлевшись в подсознании, исказило его мировосприятие, в частности – сферу влечений.

      Отважимся заявить, что у нас вызывает сомнение два момента: во-первых, обязательное наличие ранней сексуальной травмы и, во-вторых, то, что ведущая роль в «психологическом браке» принадлежит ребенку. 

      Если первое проверить практически невозможно, то второе – «кто виноват?» — мы видели своими глазами, и неоднократно. Этот стиль отношений (как, впрочем, и любой другой), безусловно, задают родители. Другое дело, что они «ничего такого» не имеют в виду. Обоснования звучат, на первый взгляд, благородно: хочется, чтобы ребенок поскорее стал другом, собеседником, опорой. 

     — Он абсолютно всё понимает. И я ему всё, всё рассказываю. Как взрослому! – это мать о сыне.

      А вот отец о дочери:

    — Она чуть что – не к матери, а ко мне. Меня прямо боготворит. Я с работы прихожу – она ко мне летит со всех ног. Виснет на шее, с колен не слезает, руки целует… Отец для неё всё!

      А иногда (как в случае со Славиной мамой) родители, даже понимая, что их взаимоотношения с ребенком больше напоминают любовный роман, вполне этим довольны. Во всяком случае польщены.

    — А действительно, — можно спросить, — в чем криминал? Ведь это не реальный брак, не кровосмешение, или, по-научному выражаясь, инцест, а психология… Ничего страшного!

      Но те, кто так думает, глубоко заблуждаются. Страшного тут достаточно. Это и неизбежные в таких случаях невротические искажения личности, и досрочное пробуждение сексуальности, и огромное, иногда непреодолимые затруднения в выборе пары в будущем.

      А уж если говорить совсем серьезно, то у мальчика, состоящего в «психологическом браке» с матерью, нередко развиваются гомосексуальные наклонности. Очередной парадокс: мать хочет слишком рано видеть в ребенке мужчину, а в результате мужчина вырастает капризным, сверхутонченным, женственным. Настолько женственным, что может играть роль женщины в гомосексуальной паре.

      Пытаясь обрести в мальчике опору, его мать грубо нарушает иерархический стереотип «взрослый – ребенок». Служа опорой матери, он сам фактически утрачивает точку опоры и, как следствие, теряет психическое равновесие.

       Помните цитату, с которой мы начали наш разговор? Так вот, разыгравшийся «бес материнской любви» действительно разрушает. Разрушает душу ребенка.

    Сознательное отношение к бессознательному

    Надо сказать, что таких поведенческих стереотипов, как иерархический стереотип „взрослый – ребенок“, т. е. давным-давно устоявшихся моделей отношений, довольно много. И время от времени в разные эпохи возникало и возникает желание какой-то из этих стереотипов сломать. Находились даже умные головы, которые считали, что сломать надо все!

    А потом наступали другие времена, „реакционные“, когда эти самые стереотипы каким-то магическим образом вновь занимали свое прежнее место.

    Вспомним притчу о блудном сыне. Как всякая настоящая притча, она многомерна. Это и история целых народов, прошедших путь от рабства через бунт к добровольному следованию государственному закону, и путь отдельного человека, который сначала вынуждено зависит от родителей, потом – иногда очень бурно! – переживает подростковый протест, но, в конце концов, взрослеет и приходит к осознанному почитанию родительского авторитета. Блудный сын — это и распутник-гуляка, который после всех своих бесчинств и безумств греет кости у семейного очага, став ревнивым мужем и строгим отцом. Это и эмигрант, который с проклятиями покидает родину, а в конце жизни мечтает хоть одним глазком на нее взглянуть. И, конечно же, это богоборчество, с его дерзкой, но напрасной попыткой создать мир без Отца и с трагическим крахом этой инфантильной затеи в финале…

    Нам же интересно поговорить о стереотипе, о традиции, о традиционной нравственности в связи с психикой ребенка.

    Грандиозные открытия в этой области были сделаны известным психологом, психиатром и философом Карлом Густавом Юнгом. Он первый сказал о том, что психика отдельного человека на разных возрастных этапах повторяет путь развития всего человечества. Юнг утверждал, что в недрах человеческой души живет память об истории всего человеческого рода, что кроме личных свойств, унаследованных от родителей, живут в человеке и свойства его далеких предков. А потому поведение может быть обусловлено, помимо всего прочего, памятью предков – тем, что Юнг называл коллективным бессознательным. У каждого Ньютона бывает свое яблоко, которое как нельзя более, кстати, падает ему на голову. Будучи еще студентом, Юнг обратил внимание на свою дальнюю родственницу. Было это в начале века, в разгар моды на спиритические сеансы и медиумов (посредников в общении людей с духами).

    Родственница Юнга, полуграмотная провинциальная девушка, как раз и была таким медиумом. Удивительное дело: стоило ей впасть в состояние транса – и она переходила на литературный немецкий язык, которым в обычной жизни, естественно, не владела.

    „Ну ладно, – рассуждал Юнг. – Такой феномен еще можно объяснить. Это выходит не за пределы ее личности, а лишь за пределы ее сознания. Она вполне могла слышать когда-либо литературную речь, и это отложилось в ее подсознании. Но где и когда она могла услышать о сложнейшей космологической системе, созданной философами-гностиками во II веке н. э.?!“ Эта система была изложена, причем самым детальным образом, одним из духов, с которым общалась родственница Юнга.

    Юнг принялся исследовать мир снов, своих и чужих. Огромное внимание он уделял снам пациентов. И обнаружил, что человеческие сны буквально переполнены древнейшими символами. Эти символы присутствуют в сновидениях самых разных людей, независимо от возраста, расы и социального положения. Получалось, что когда человек бодрствует, память предков спит, а когда он засыпает, она пробуждается и властно напоминает о себе.

    Впрочем, память предков мы можем ощутить в себе не только, когда спим. Но если во сне коллективное бессознательное выражено в конкретных зрительных образах, то наяву это бывают смутные ощущения, настолько смутные, что их невозможно описать словами.

    Человек, впервые севший на лошадь, будто узнает в себе что-то. Это „что-то“ сообщает ему беспричинную радость и беспричинную отвагу. Казалось бы, чему уж так радоваться? А отвага у неумелого седока просто абсурдна. Ведь лошадь может сбросить на полном скаку – и костей не соберешь!

    Но дело, наверное, в том, что в этот момент происходит встреча. Встреча древнейшего спутника человека с древнейшим человеком, который живет в нас. Быть может – на самом дне нашей души. В нас пробуждается, по определению Юнга, архетип („архе„– первоначало).

    Почему у потомственного интеллигента, городского жителя в четвертом поколении, пришедшего на фольклорный концерт, при первых же звуках казацкой песни может возникнуть чувство, будто ему все это знакомо и было знакомо всегда? Это в нем, как сказал нам один из таких интеллигентов, запели хором все его прадедушки-казаки.

    А вот что писал Януш Корчак, великий польский педагог, легендарный директор Дома Сирот: „…бывают дети, которые старше своих десяти лет… в крови их мозговых извилин скопилась мука многих страдальческих столетий. При малейшем раздражении имеющиеся в потенции боль, скорбь, гнев, бунт прорываются наружу, оставляя впечатление несоответствия бурной реакции незначительному раздражению.

    Не ребенок плачет – плачут столетия, причитают горе да печаль: не потому, что он постоял в углу, а потому что их угнетали, гнали, притесняли, отлучали“.

    А помните хрестоматийную сцену из „Войны и мира“, где Наташа Ростова в гостях у дядюшки пускается в пляс?

    „Где, как, когда всосала в себя… графинечка, воспитанная эмигранткой-француженкой, – этот дух, откуда взяла она эти приемы…?“ – восхищенно вопрошает Толстой. И добавляет: „Но дух и приемы были те самые, неподражаемые, не изучаемые, русские…“

    Откуда? Исследования Юнга помогают нам ответить на этот вопрос: звуки народной песни в артистически вдохновенном исполнении дядюшки (тоже, между прочим, не крестьянина, а дворянина) пробудили в Наташе архетипическую память, память предков.

    Юнг, правда, считал, что общеродовая психика, как и психика индивидуальная, передается генетически, наследуется. Мы думаем, что это не совсем так. Очень многое, как нам кажется, в том числе и неосознанное пристрастие к чему-то и отталкивание от чего-то, зависит от культуры, в которой живет человек. Причем, говоря „культура“, мы в данном случае подразумеваем общую атмосферу, или, иначе говоря, культурный воздух.

    Мир, в котором мы живем, полон трудноуловимых „напоминаний“. Старинные песни – это, конечно, сильный удар по родовой памяти. Но есть множество других напоминаний, не таких сильных и конкретных, но зато постоянных. Они-то и воспитывают душу, насыщают ее животворными импульсами. Это камни, топтаные миллионами ног, это дома, деревья, запахи, это жесты и выражения лиц…

    А еще культурная атмосфера складывается из великого множества общенациональных привычек, обрядов, Казалось бы, какая разница, как поздороваться, какой вопрос задать при встрече? Называть старшего на „вы“ или на „ты“? Подумаешь, пустая условность! Но в том-то и дело, что условность никогда не бывает пустой. Она всегда наполнена содержанием. Тем или другим. Скажем, нашим школьникам даже в голову не придет „тыкать“ учителю. А вот американскому мальчику, который уже целый год прожил в России и прекрасно знает, что значит „вы“ и что значит „ты“, все равно непонятно, зачем обращаться к взрослому на „вы“. Условность? Мелочь? На первый взгляд, да. Но за ней стоит целая система отношений.

    Разве можно себе представить в нашей школе сцену, которую мы видели в одном американском фильме? Учительница приходит в класс. У нее только что трагически погиб отец (его зверски убили). Она ведет урок. Ребятишки лет семи-восьми доброжелательно ее слушают. Внезапно веснушчатая девочка поднимает руку, встает и спрашивает: „Правда, что твоего папу убили?“ „Правда“, – с невозмутимой улыбкой отвечает учительница.

    Довольная ответом девочка садится, а учительница продолжает объяснение учебного материала. Через пару минут малышка опять тянет руку:„Послушай, а как именно его убили: из ружья или из пистолета?“ „Его зарезали ножом,“ – стоически спокойно удовлетворяет детское любопытство учительница…

    Условности создают условия. В данном случае, условия обучения, которое у нас немыслимо без иерархии „учитель – ученик“. (Недаром педагоги не любят сами натаскивать своих детей, а предпочитают нанимать репетиторов.)

    А вот еще пример. И для большей последовательности – в том же „американо-русском“ ключе.

    Что говорит девочка, оказавшись у постели матери, только что перенесшей тяжелую операцию? „Как ты себя чувствуешь, мамочка? Тебе очень больно?“ Это у нас.

    А в Америке вполне любящая дочь (если не верите, посмотрите американские фильмы!) спросит: „Ну, как, мам? С тобой все в порядке?“ И тут же начинает говорить о совершенно посторонних вещах.

    Ну, а это уже не из фильма. У нашей знакомой русской женщины, волею судеб оказавшейся в Америке, скоропостижно умер муж. На следующий день после похорон она вышла на работу. И сослуживцы, осведомленные о ее трагедии, участливо поинтересовались: „Ольга, у тебя все о'кей?“

    А теперь мы поинтересуемся: вам захотелось бы в ответ на такое участие поделиться своим горем, как принято у нас? (Заметим в скобках, что у американцев и не принято жаловаться, и вообще изливать душу. Не только сослуживцам – даже близким друзьям.)

    Случайно ли то, что в одной стране, у одного народа одни культурные устои, а в другой стране, у другого народа – иные? Конечно же, нет. За множеством условностей проглядывает определенный национально-культурный архетип – та первооснова, те фундаментальные черты, которые роднят самых разных людей, живущих в одной стране и говорящих на одном языке.

    Спрашивается, зачем мы завели об этом речь? Зачем влезли в такие дебри? При чем тут дети и их воспитание?

    А вот при чем: по мнению того же Юнга, если не принимать во внимание опыт архетипов, если пренебрегать традициями, то „архетипические образы могут вторгнуться в сознание в самых примитивных формах и в результате привести к тяжелейшей патологии личности“. Такое вторжение коллективного бессознательного, как считал Юнг, ведет к индивидуальным и коллективным психозам, ибо „душа народа есть лишь несколько более сложная структура, чем душа индивида“.

    Сегодня этот разговор актуален для каждого из нас, ведь наступило такое время, когда под лозунгом экономических и политических перемен в России происходит нечто гораздо более серьезное: попытка разрушить национально-культурный архетип (хочется верить – по недомыслию).

    В следующих главах мы остановимся на конкретных архетипических особенностях, которые, как нам кажется, сейчас в наибольшей опасности.

    А здесь мы бы хотели сказать: такое в истории уже было (чего в ней только не было!). Вспомним хотя бы Петра с его стремлением завести жизнь в России на голландско-немецкий манер. Или первую половину XIX века, когда образованная часть русского общества фактически отказалась от своего родного языка и говорила исключительно по-французски.

    Но постепенно многое из того, что казалось диким, немыслимым и вызывало, по словам Пушкина, „мятежи и казни“, – либо бесследно исчезало, либо трансформировалось и, уже не противореча архетипу, становилось неотъемлемой частью русской культуры. Таким примерам, как американский картофель, ставший национальным русским блюдом,– несть числа.

    И это вселяет оптимизм. Душа народа при всей своей нематериальности очень прочна и устойчива, гораздо прочнее или устойчивее того или другого государственного строя.

    Но никто не считал и теперь никогда не сосчитает, сколько отдельных душ было покалечено в ту же петровскую эпоху. А сегодня – разве не видно даже невооруженным глазом, у скольких людей „едет крыша“, как обострились психические болезни?

    У детей же гораздо более хрупкая, более неустойчивая, более уязвимая психика, чем у взрослых. И как ни утешительно звучит поговорка „перемелется – мука будет“, всегда про себя думаешь: „Оно, конечно, перемелется, только бы ребенка моего пощадили мельничные жернова истории…“

    Не будем себя обманывать: нормальное, т. е. традиционное воспитание дети могут получить сегодня только в семье. И на патетический вопрос: „Если не я, то кто же?“ – родители должны ответить себе со спокойной трезвостью: „Никто“.

    И постараться сделать все, что в их силах.

    Горькие плоды просвещения (о половом просвещении детей)

    Шел 1989 год, самый разгар перестройки, и тогда взгляды этой женщины казались чуть ли не крамольными. Мать двух сыновей – одному было семь, а другому четыре, – она очень вдумчиво относилась к вопросам сексуального воспитания детей. Читала им „Детскую сексуальную энциклопедию“ (каждому свой том, в соответствии с возрастом), подробно поясняла картинки. Обстоятельно отвечала на любые вопросы, и даже эти вопросы предвосхищала. Но самым, пожалуй, смелым было то, что, руководствуясь чьей-то авторитетной инструкцией, и мама, и папа ходили по квартире нагишом в присутствии детей. „Пускай видят! Пускай привыкают! Чтобы не было нездорового интереса к этой сфере“.

    Сейчас подобная картина уже не поражает воображение. „Детская сексуальная энциклопедия“ (в переводе с французского) лежит чуть ли не на каждом книжном лотке. Необходимость раннего сексуального просвещения, призванного побороться с „нездоровым интересом“, регулярно обсуждается в прессе и по телевидению. Разве что традиция ходить нагишом пока не привилась. Видно, климат не располагает. Когда речь заходит о каких-либо новшествах, в том числе и в вопросах воспитания, весьма полезно поинтересоваться, что называется, отдаленными последствиями. Ну что ж, в данном случае такая возможность есть.

    Сексуальная революция в „цивилизованном мире“ свершилась около тридцати лет назад. Срок вполне достаточный, чтобы сделать какие-то выводы.

    Пятнадцать лет назад одна из нас, будучи в командировке в Минске, познакомилась с двумя психологами из ГДР, которые рассказали советской коллеге о последних завоеваниях прогрессивной педагогики: немецкая семья – отец, мать и дети – теперь ходят по квартире голыми, потому что это полезно для правильного развития детской сексуальности. (Переводчик, пользуясь тем, что немцы не понимали по-русски, весело добавил:„Они, знаете, какие дисциплинированные? Если наука велела – все как один будут ходить в чем мать родила!“) А утром каждая девочка, начиная с пятого класса, получает от мамы перед уходом в школу противозачаточную таблетку. Вместе с утренней кружкой молока. Это же лучше, чем ранние аборты!

    А потом к нам приехала очень милая дама, психотерапевт из Мюнхена. Она сообщила, что в Мюнхене есть специалист, которая, как и мы, занимается драматическими методами в психотерапии. Мы, конечно, заинтересовались и стали расспрашивать.

    „Нет-нет, это не совсем то, что у вас, — сказала немка. — У вас дети и родители участвуют в театральном действе, а Барбара сама показывает в присутствии детей и взрослых пьесы собственного сочинения. О, конечно, это не просто пьесы, они должны определенным образом воздействовать на психику зрителей. Так вот: совсем недавно Барбара с огромным успехом демонстрировала сюжет о сексуальных связях родителей с детьми. О, для Германии это сегодня одна из актуальнейших проблем!“

    (Спустя какое-то время, в 1994 году, на Всемирном конгрессе по социальной психиатрии, проходившем в Гамбурге, нам удалось увидеть этот кукольный спектакль, сыгранный Барбарой и двумя ее помощниками. Он назывался „Секрет“. Зрелище не для слабонервных. А его демонстрируют немецким школьникам, начиная с девяти лет!)

    Мы не станем сейчас обсуждать, насколько актуальна такая проблема у нас. Кто-то скажет: „Да!“, кто-то будет это яростно отрицать. Во всяком случае, наше передовое телевидение недавно посвятило кровосмешению целую передачу „Тема“, где инцест рассматривался с психологической, социальной и юридической точек зрения.

    Лучше обсудим другой вопрос. Скажите: если можно (или даже необходимо, как уверяет нас сегодняшняя наука) муссировать с ребенком вопросы секса, рассматривать картинки, которые еще недавно были бы квалифицированы как порнографические, если можно вместе сидеть у телевизора, когда на экране демонстрируют половой акт, – то почему, собственно говоря, нельзя логически продолжить эту цепь и от теории перейти к практике? Где пролегает граница между благодетельным просвещением и уголовно наказуемым развратом? „Но ведь инцест был строжайше запрещен всегда, во все времена!“ – возразят нам.

    Да, но этот строжайший запрет был сопряжен с множеством других, не менее строгих запретов. Матери и в голову не приходило обсуждать с сыном, „как это происходит“. У многих мусульманских народов отцы не раздеваются не только при дочери, но и при наследнике. Чуть ли не во всех культурах сына довольно рано отделяли от матери, и с этого момента его воспитанием занимались другие люди.

    Короче говоря, „антикровосмесительный“ закон был логическим продолжением и венцом целого комплекса других табу на эту тему. Он не висел в воздухе, а был как бы крышей массивного здания. Конечно, нарушали его и раньше. Преступники вообще были во все времена. Но вопрос: „На чем основан этот закон?„– мог раньше задать только сумасшедший. Сейчас же, когда практически все остальные запреты отменены, подобный вопрос, к сожалению, свидетельствует скорее о здравомыслии.

    Наши наблюдения показали, что в подавляющем большинстве случаев, когда родители увлекаются новациями в области сексуального воспитания детей, это приводит уже в детстве к самым разнообразным нервно-психическим нарушениям. Вернемся к той женщине, поклоннице прогресса, с которой мы начали свой рассказ. К нам она обратилась не от хорошей жизни. Старший, семилетний ее сын страдал энурезом, а, попросту говоря, был писуном. Младший занимался онанизмом, причем делал это на людях, при посторонних, и все попытки отвлечь его от неблаговидного занятия, переключить на что-то другое заканчивались истерическими срывами.

    Психологи, правда, уверяли мать, что в этом нет ничего страшного. А один специалист, знаток зарубежной литературы, даже привел ей в качестве положительного примера американский роман, в котором мать восстанавливает утраченный было контакт с сыновьями-подростками, поведав им о том, как она в их возрасте занималась мастурбацией.

    Наша отечественная мама, хоть и была готова на многое для блага своих детей, но ее все же смущал один момент: она собиралась отдать младшенького в детский сад – пора было выходить на работу. Вдруг старомодные воспитательницы неправильно поймут „нормальные“ проявления ее Коли?

    Тщетно мы призывали мамашу тоже стать хоть немножко старомоднее. В ответ она ссылалась на весь могучий арсенал „четвертой власти“ – от „Науки и жизни“ до „Пионерской правды“. Наконец, уже почти не веря в успех, мы взмолились: „Ну, пожалуйста, ну хоть ради эксперимента спрячьте „Сексуальную энциклопедию“ на дальнюю полку, разрешите старшему мальчику самому мыться в ванне, раз он вас стесняется, не ходите по квартире раздетой, да и детям не стоит бороться голышом“.

    Неожиданно мама среагировала на слово „эксперимент“ (вероятно, благодаря ассоциации со словом „прогресс“). И согласилась!

    А через некоторое время потрясенно сообщила нам, что у ее детей почему-то „сами собой“, „на ровном месте“ исчезли невротические симптомы.

    Вообще странная, на первый взгляд, картина. Дети, такие пластичные, такие восприимчивые и переимчивые, в вопросах пола проявляют удивительный, непонятный консерватизм. Любят, когда папа живет в семье, и не любят, когда взрослые целуются прилюдно. Очень четко делят поведение людей на „приличное“ и „неприличное“. Стесняются, если родители позволяют себе при них фривольные шутки. И совершенно не жаждут раздеваться в присутствии сверстников. Попробуйте-ка спросить дочь, что она думает о девочке, которая в детской компании для потехи снимала штаны и демонстрировала голую задницу? А ведь сколько голых задниц дети сейчас видят по телевизору! И это же взрослые, авторитетные задницы. Но нет, не подражают, маленькие ретрограды!

    Другое дело, что дети не всегда решаются выразить свой протест открыто. Да и не всегда, находясь под властью мощного родительского авторитета, осознают, что именно их коробит и от чего им не по себе. И тогда это неосознанное неприятие „выходит боком“ – тиками, страхами, энурезом, немотивированной агрессией. Разумеется, последняя фраза касается не только сексуального воспитания. В любом случае, когда авторитетное родительское влияние перерастает в авторитарный прессинг, ждите „побочных эффектов“.

    К вопросу о загадочности детского консерватизма. Нам-то он вовсе не представляется загадочным. Дети более естественны, чем взрослые, они как бы ближе к первоначалу, то есть в них отчетливее проступает уже упомянутый нами архетип. Поэтому, при всей психической пластичности ребенка, глубинный пласт психики с трудом поддается трансформации, всячески ей сопротивляется.

    Русская культура (во всяком случае, христианский ее период, который длится вот уже второе тысячелетие) всегда отличалась целомудрием, повышенной стыдливостью. Вспомним боярышень, которые всю жизнь сидели взаперти, сначала в отчем доме, потом в доме мужа. В петровские времена все как будто бы встало с ног на голову. Женщинам и девицам аристократического сословия велено было появляться на ассамблеях (так при Петре назывались балы) с обнаженными плечами и грудью и разговаривать (!) с кавалерами. Во Франции, между прочим, в это время процветали внебрачные связи, адюльтер был предметом светского обсуждения и частым сюжетом в литературе. А какой успех имела „Исповедь“ Руссо, в которой вполне откровенно описываются сексуальные переживания юного героя!

    Казалось, что Россия, сделав столь мощный рывок в сторону раскрепощения нравов, догонит и перегонит Европу. Однако этого не произошло, а в литературе появились Татьяна Ларина („Но я другому отдана и буду век ему верна…“), тургеневские барышни с их мечтаниями о неземной любви, Вера из гончаровского „Обрыва“, для которой потеря невинности переросла в трагедию вселенского масштаба.

    Что же касается народа, то на его укладе все эти „барские штучки“ и вовсе мало отразились. По-прежнему после свадьбы вывешивали на всеобщее обозрение окровавленную рубаху, и по-прежнему соседи, если это „вещественное доказательство“ не было предъявлено, мазали дверь опозорившейся новобрачной дегтем…

    А сам свадебный обряд? Сплошные песни-плачи. Плачут подружки, плачет мать, плачет сама невеста…

    – Матушка, матушка, во двор гости едут!
    Сударыня-матушка, на крыльцо восходят!
    Дитятко, дитятко, не бойсь, не пужайся.
    Свет-милое дитятко, я тебя не выдам…

    Это что, татары едут забирать девушку в полон? Или, может, свои насильники хотят надругаться? Нет, в дом пожаловали не враги и не разбойники, а, казалось бы, столь желанные в семье, где „поспела“ дочь, сваты! Чего ж тут плакать, чего бояться? Возможно, так проявляется страх покинуть родителей, войти в чужую семью? Безусловно, но ведь таков удел всех замужних женщин – и европейских, и азиатских.

    Однако во всем мире на свадьбах поют веселые песни, и только в России традиционный свадебный обряд скорее напоминает погребальный. Хоронят, оплакивают, отпевают невинность, неутешно скорбят о ее утрате…

    Наверное, многие обращали внимание на странную особенность нашего языка. С одной стороны, он такой богатый, на нем можно выразить все, что угодно, с самыми тончайшими нюансами. И вдруг в такой наиважнейшей сфере, как любовь – белое пятно, черная дыра. Нет слов для обозначения физической любви. Либо научные термины, либо непристойности. А нормальные, человеческие слова, которыми изобилует любовный словарь европейских народов, – отсутствуют. Случайно ли это? Конечно, нет. Правда, бывает, что нет слов, потому что нет предмета или явления, как не было, скажем, слова „пароход“, пока не придумали пароход. Но тут вроде с явлением все в порядке, а то бы уж давно вымерли, как мамонты. Значит, дело в чем-то другом. Эта тема в русском языке, а, следовательно, и в русской культуре, явно табуирована, запретна. А что обычно табуируется? Нечто очень важное и грозное, внушающее трепет и благоговение, священный страх. Первобытные люди боялись называть вслух животное, которое считалось прародителем их племени. Евреи никогда не произносили вслух имя Бога. В общем, словесный запрет налагается на священную, сакральную сферу жизни. Сегодня под лозунгом возвращения в мировую цивилизацию эта сфера грубо попирается. А мы уже говорили, рассказывая об архетипе, как опасно трогать фундаментальные основы психик. Туг можно еще раз обратиться к нашей истории, на сей раз недавней.

    В начале XX века передовая русская интеллигенция широко пропагандировала и свободную любовь, и браки втроем, и гомосексуальные отношения. То же самое делалось, к примеру, во Франции. С той только разницей, что во Франции не наступила вслед за этим эпоха полного отрицания сексуальной стороны жизни. А вот в России и мужчин, и женщин стали называть общим словом „товарищ“. И в жизни, и в искусстве торжествовало карикатурное ханжество. Например, измена жене приравнивалась чуть ли не к государственной. За развод человека могли запросто выгнать с работы. „Аморалка“ обсуждалась на комсомольских, партийных и профсоюзных собраниях. Женщина стеснялась сказать, что она беременна.

    И вот теперь – новый виток „борьбы с предрассудками“, с той только разницей, что в предыдущей кампании отрицалось естественное право людей на интимную жизнь, сегодняшние же прогрессисты отрицают естественную для русской культуры традицию интимности в вопросах секса.

    Что же в этой ситуации делать родителям? И надо ли вообще что-то делать?

    В который раз рискнем прослыть ретроградами, но все же выскажемся по этому поводу. Устранитесь. Постарайтесь по возможности не обсуждать с детьми проблемы пола. Конечно, если ребенок задаст вам прямой вопрос: „Откуда берутся дети?“ – не обязательно рассказывать ему, что детей находят в капусте (хотя если ребенку три-четыре года, то и в этой версии нет большого греха). Но ни в коем случае не читайте ему пространную лекцию по анатомии и физиологии человека. Уверяем вас: детское любопытство в этом вопросе отнюдь не столь велико, как вам кажется. Да и удовлетворить его ребенок может сейчас самыми разными путями. „Ах, вот как?! Вы за то, чтобы он узнавал о таких важных вещах во дворе, в подворотне? Набирался всякой пакости от уличных „просветителей“?

    Уличные „просветители“, конечно, тоже не сахар. Но если выбирать из двух зол, то мы без сомнения выбираем их. Подворотня хотя бы традиционна. Ведь во все времена „правду о любви“ дети (по крайней мере, мальчишки) узнавали от более старших и шустрых сверстников. И всегда эта правда преподносилась в искаженном, карикатурно-мифологическом виде. Однако наступал следующий этап, и юноша, который еще вчера, будучи подростком, хихикал (хотя толком не понимал) над скабрезными анекдотами и рисовал непристойные картинки, влюблялся, переставал есть и спать, сочинял стихи и думал о предмете своей любви как о неземном, ангелоподобном существе… А потом юность сменялась молодостью, и уже „не мальчик, но муж“, любивший теперь вполне земную жену и мать своих детей, в ярости кричал на сына, обнаружив в его тетрадке похабный рисунок…

    Кроме того, если вы думаете, что, прочитав вслух „Детскую сексуальную энциклопедию“, можно избежать образования в „дворовых университетах“, – вы глубоко заблуждаетесь! Все равно ваш сын или дочь поверит своим друзьям-наставникам, а не вам. Взрослая жизнь всегда окутана для ребенка тайной, и если авторитетный друг или подруга скажет ему, что дети рождаются от поцелуя, детское мифологическое сознание с готовностью примет это за истину.

    Сейчас вообще меньше всего следует волноваться о сексуальном просвещении потомства. Волноваться, увы, приходится о другом: сохранится ли при таком массированном, широкомасштабном, общегосударственном „наступлении на ханжество“ радость первого поцелуя, трепет при виде любимой девочки, юношеское любовное томление (когда уже хочется, но еще нельзя), которое так необходимо для правильного формирования души? Будет ли просвещенному (а может, растлённому?) методическими пособиями поколению любовная близость представляться тайной, таинством?..

    Один из самых „убойных“ аргументов в пользу сексуального просвещения детей: чтобы не было ничего тайного, ничего запретного, ведь запретный плод сладок.

    А вы что, хотите, чтобы этот плод стал для вашего ребенка кислым, горьким? Или, может, вовсе безвкусным? Но не захочется ли тогда „чего-нибудь рыбного“? Посмотрите, что происходит в странах, где сексуальная революция победила „полностью и окончательно“. Катастрофическое падение рождаемости, рост импотенции, процветание и все большее узаконивание однополой любви, упомянутый нами инцест… Ну, допустим, падение рождаемости на Западе объясняют (хотя это очевидный парадокс) ростом благосостояния. Импотенцию – издержками прогресса, связанного с напряженным ритмом жизни. Но вот педерастию ни на какой другой счет не спишешь. Традиционно запретный плод перестал быть запретным, следовательно, перестал быть сладким, и человека – так уж он устроен! – тянет преступить другой запрет.

    Любовь перестает быть таинством – и неизбежно перестает быть таинством продолжение рода. Вот, к примеру, новая парижская (да и не только парижская) мода. Официальные браки заключаются все реже. Но некоторые чадолюбивые холостяки находят специальную женщину, которая за деньги зачинает ребенка, вынашивает его, рожает, а потом исчезает навсегда. Как шофер такси… Довез до места – и дальше покатил.

    То, что мы сейчас наблюдаем, можно назвать десакрализацией любви. И самое разрушительное тут, может быть, не голое женское тело и даже не постельные сцены в литературе и на экране, а уверенное вторжение в разговоры о любви наукообразных терминов. Когда девочка-подросток, рассказывая своей подружке о свидании с кавалером, без запинки произносит слова „оргазм“, „оральный секс“ и т. п., – возникает ощущение чего-то непоправимого. Так могут говорить роботы, но не люди.

    “ Да, но ведь люди делятся на мужчин и женщин!– справедливо возразите вы. – И ребенок – это, между прочим, тоже будущий мужчина или будущая женщина. Что ж, прикажете это от них скрывать?“

    Признаки пола подчеркивать в ребенке не только можно, но и необходимо. Только по-другому. Не рассказывая дошкольнику, как устроены мужчины и женщины ниже пояса, а, давая понять их ролевые, психологические и социальные различия. Например, протягивая мальчику сумку с продуктами и говоря: „На, понеси, а то мне тяжело. Ты же мужчина!“ Или приучая его уступать в транспорте место не только старушкам, но и вообще всем женщинам: „Мало ли что взрослые дяди сидят… Значит, они не настоящие мужчины. А ты у меня – настоящий“.

    Девочке, воспитывая в ней аккуратность, полезно говорить, что эта черта присуща в основном и в особенности женщинам. Хорошо, когда отец, прийдя с работы и узнав от жены, что их малолетняя дочь подмела на кухне пол, восклицает: „Вот что значит – в доме женщина растет!“

    Подобных примеров можно привести сколько угодно, но и так понятно, что мы имеем в виду…

    И еще одно соображение. Нам оно кажется очень важным, но о нем как-то совсем не принято говорить. Многие родители признаются нам в том, что и они, и их дети испытывают „странную“ неловкость при обсуждении интимных вопросов. Но вконец замороченные глупой пропагандой, объясняют это все тем же „совковым“ ханжеством.

    Неправда, дело не в ханжестве. Сколько можно называть ханжеством нормальный стыд?! Такая неловкость совершенно естественна. Это включается подсознательный защитный механизм. Это краской стыда вспыхивает сигнал запрета: нельзя! – инцестуальный барьер! Ибо постельная тематика в разговоре матери с сыном или отца с дочерью – это своего рода инцест. Пусть не физический, а психологический, но тоже уродующий душу.

    „А вот американцы очень откровенны со своими детьми – и ничего! Нормальные дети, нормальные отношения“… Нормальные, быть может, но это американская норма. Помните мальчика Яшу из фельетона Ильфа и Петрова? Он сидел на собрании писателей, а писатели обсуждали создание коллективной эпопеи из жизни, кажется, колхозной деревни. Не по годам развитый Яша слушал это обсуждение со всей присущей ему серьезностью и время от времени вскрикивал взволнованным детским голосом: „Главное – избежать психологизма, как у Флобера!“ А писатели ему в ответ: „Не бойся, мальчик, как у Флобера не получится“. Яша не унимался: „Главное – избежать комикования, как у Чаплина!“ И снова ему отвечали: „Не бойся, мальчик, как у Чаплина не получится“.

    Так вот: как у американцев не получится. Ни с сервисом, ни с сексом. Есть один тест. Психолог рассказывает пациенту какую-либо историю. А пациент должен ее завершить. Называется этот тест „Незавершенный рассказ“. Как, по-вашему, завершится такая история: отец развратил шестилетнюю дочь и сожительствовал с ней на протяжении нескольких лет. Однажды в комнату „не вовремя“ заглянула мать… Ну? Что вам приходит на ум? Или кровь стынет в жилах, и ум отказывается сочинять продолжение?

    Не скроем, вы не первые, кому мы предлагали этот тест. Обычно после первой реакции ужаса мы слышим ответы, в которых звучат слова „рыдания“, „убийство“, „самоубийство“, „травма на всю жизнь“, „возмездие“, „Божья кара“, „страшнее ничего не бывает“… Кто поначитаннее, тот вспоминает изломанную, исковерканную душу Настасьи Филипповны из „Идиота“ (хотя над ней надругался в отрочестве не отец, а опекун Тоцкий).

    Сюжет этого „незаконченного рассказа“ мы почерпнули все из той же телепередачи, посвященной инцесту, в которой среди прочего демонстрировался американский документальный фильм на эту тему. Только там рассказ был закончен. Знаете как? Отец отсидел полгода в тюрьме, а потом… потом вся семья прошла специальный курс психотерапии и благодаря этому была сохранена. Крупный план в конце фильма: счастливые отец, мать и дочь сажают розы на клумбе около дома и лучезарно улыбаются в объектив.

    Если предрассудок не сдается, его… уважают

    Почему-то принято считать, что предрассудок – это очень плохо. Как обычно говорят? „Глупые предрассудки“, идиотские“, „стариковские“, „нелепые“, „деревенские“. И никто никогда не скажет: „Какой чудесный, какой умный предрассудок!“

    В самом этом слове уже содержится отрицательный оттенок. Но давайте попробуем отрешиться от стереотипа и вдумаемся в смысл слова „предрассудок“. „Пред-рассудок“, то есть перед рассудком, прежде рассудка, до, раньше рассудка, опережая рассудок… Иначе говоря, это предсознание.

    Сегодня уже самые отъявленные скептики не решаются спорить с тем, что сознание – лишь часть огромного айсберга. И предсознание, конечно же, имеет очень большую силу, хотя мы часто не отдаем себе в этом отчета.

    Львиная доля предрассудков относится к разряду народных, и, говоря о них, принято усмехаться и пренебрежительно махать рукой. „Знаем, слыхали! Обойдемся!“ И обходимся. Сколько было негодующих возгласов и старушечьего шипенья за спиной модниц, когда в 60−е годы в моду входили мини-юбки. „Что ж ты делаешь?! Срам-то какой!“ – причитала бабка.

    „Да сейчас все так ходят, бабушка! Отстань ты со своими предрассудками!“— отвечала внучка, выпархивая на улицу. И оказалась права. Все так ходят… Хотя… все да не все! Обычно, выйдя замуж, женщина с удовольствием меняет броское и вызывающее „брачное оперение“ на более спокойную, традиционную одежду. А ведь сейчас никто не запрещает даже бабушкам наряжаться в мини! Или, скажем, раньше считалось, что женщина, обзаведясь семьей, должна заниматься только хозяйством и воспитанием детей. Очень успешно справились с этим предрассудком! И множество женщин отдавало своих грудных детей на пятидневку. К счастью, и здесь можно сделать оговорку. Анализируя анкеты, которые заполняют обращающиеся к нам за помощью родители мы все чаще и чаще в графе „Профессия матери“ читаем: „Домохозяйка“.

    Однако есть предрассудки особо стойкие. Сколько с ними ни бейся – ничего не добьешься. После революции новая власть объявила предрассудком религию. Проводили „безбожную пятилетку“, сносили храмы, запрещали ходить в церковь…

    И все же люди тайком крестили детей, молились и исповедовались (в основном, старухи, которым нечего было терять, но ведь и здесь происходила „непрерывная смена поколений“). А про Пасху и говорить нечего! Даже секретарь обкома в Пасхальное Воскресенье с аппетитом вкушал освященный старушкой-матерью кулич, а его дети с азартом „лупились“ крашеными яйцами.

    Теперь найдена новая мишень. „Большевики внушали народу, что стыдно быть богатыми. А все как раз наоборот! Стыдно быть бедным!“ – вот уже несколько лет неустанно твердят журналисты.

    Сразу оговоримся: мы тоже росли в этой стране, но как-то не припомним, чтобы детям внушалась установка „стыдно быть богатым“. Стыдно быть жадным – да. Стыдно обижать слабых. Стыдно предавать друзей. Впрочем, у каждого свои воспоминания…

    Но, конечно, нельзя отрицать, что к богатым и к богатству было специфическое отношение, причем отношение очень сложное, которое одним словом не выразишь. Тут и ненависть, и зависть, и подобострастие, и даже высокомерное презрение. Но в основе – ничего не поделаешь! – безусловно, лежит неприязнь. А неужто и впрямь большевики такие всесильные? За каких-то семьдесят лет сумели внушить люмпенскую психологию многомиллионному народу, который на протяжении всей своей многовековой истории обожал здоровое предпринимательство? Народу-рыночнику антирыночные настроения? Демоны – да и только!

    Сказочные злодеи… Кстати, о сказочных злодеях. Сказочная тематика близка нам и потому, что мы пишем для детей, и потому, что работаем с детьми. И потому, что в сказках, как в зеркале, отражается душа народа. В русских народных сказках фигурировали другие злодеи. Например, в качестве злодеев выступали богачи и жадины. Не будем заниматься утомительным перечислением – перечислять пришлось бы очень много. Вспомним лишь одну общеизвестную сказку. „Золотая рыбка“ (ее больше знают в переложении Пушкина под названием „Сказка о рыбаке и рыбке“). Неуемная жадность старухи, жажда все большего обогащения и власти воспринимаются анонимным сказителем как нечто греховное, а потому заслуживающее кары.

    И совершенно противоположная идея заложена в популярнейшей европейской сказке про Кота в сапогах. Здесь жажда обогащения, сопряженная с хитростью и предпринимательской хваткой, не только не наказывается, а явно возводится в ранг добродетели. Более того, Кот в сапогах выглядит настоящим героем! А вот герой русских сказок и былин Никита Кожемяка.

    „Никита Кожемяка, – говорится в конце одной из них, – сделавши святое дело, не взял за работу ничего, пошел опять кожи мять“.
    Но, может быть, народ был забит и темен и не понимал своего счастья? А потом, наконец, до него дошло? Если так, это непременно должно было отразиться в произведениях наших „властителей дум“. Пушкин. „Станционный смотритель“… Не подходит. Герман из „Пиковой дамы“… Плохо кончил… Лермонтов… Его вообще интересовали совсем другие проблемы… Постойте, есть! Гоголь! Павел Иванович Чичиков – вот уж натуральный гений предпринимательства. Можно сказать, буревестник капитализма в России. Только как-то непохоже, чтобы Гоголь им восхищался и ставил нам в пример. Уж больно он карикатурен, этот скупщик „мертвых душ“. Да и затея его, в конце концов, провалилась.


    Но пойдем дальше. Некрасов… Ну, тут одни „Размышления у парадного подъезда“ чего стоят! Нет, отъявленный враг богачей… Достоевский – тот известный певец „униженных и оскорбленных“ да „бедных людей“. У Островского даже пьеса называется „Бедность не порок“. Толстой, Тургенев, Чехов… Надо же, ну никто не воспел богатство, частную собственность и деловую хватку!

    Ладно, допустим, это литература. Вымысел. А жизнь выдвигает других героев. Ау! Где ты, русский Рокфеллер, Форд, Ротшильд?.. Минин и Пожарский есть. Суворов и Кутузов есть. Есть, конечно, и Савва Морозов, и Савва Мамонтов, и Третьяков, и Щукин. Но они запомнились не нажитым богатством, а истраченным. Один тратил свои миллионы на революцию, три других содержали художников и создавали галереи.

    Ладно, это все дело прошлое, а „новое поколение выбирает пепси“… Так давайте послушаем, что говорит это новое поколение. Причем не молодежь, а мелюзга лет пяти-шести. Эти дети родились уже в перестроечную эпоху, в эпоху кардинальной смены лозунгов и установок.

    В 1993 году группа социологов Института философии и права Уральского отделения РАН провела опрос в детском саду. Опрошены были 253 ребенка, из них 49 процентов назвали богатых своими врагами.

    – Богатые деньги воруют и никому не дают, — поясняют дети.
    Зато бедные и нищие пользуются большим авторитетом (86 процентов опрошенных).
    – Бедные всегда добрые.
    – Бедные никогда не ссорятся, если только не опьянеют.
    – Бедные не рубли, а копейки просят!
    – Бедные ничего плохого людям не делают, а сидят и собирают.
    – У бедных нет денег, и им не на что купить оружие. (Чувствуете влияние времени?)
    – У нас дома есть Библия, я посмотрел – им сам Бог помогает.

    А ведь сейчас детям со всех сторон внушают совершенно другие идеалы. Одно из самых действенных средств детской пропаганды – это, конечно, мультфильмы.

    Диснеевский мультсериал „Утиные истории“ целиком посвящен теме обогащения. Ради золота герои готовы отправиться куда угодно: в прошлое, в будущее, в дебри Амазонки, на морское дно. Наши же дети готовы с утра до ночи следить за их приключениями.

    Но спросите: как они относятся к дядюшке Скруджу, миллионеру, который явно задуман авторами как пример для подражания? Утята, проекция американских детей, часто восклицают: „Когда я вырасту, я буду таким же, как дядюшка Скрудж!“

    Вот типичный ответ нашего ребенка: „Дядюшка Скрудж?.. Нет, вообще-то он мне не очень нравится… Он богатый, жадный, купается в деньгах…“ (Купается буквально, а не метафорически.) „Совковая психология!„– презрительно скривится либерал.

    Ну, во-первых, надеемся, что мы достаточно убедительно показали гораздо более ранние истоки этой психологии. А во-вторых, относиться к ней можно по-разному. Дело вкуса. Австрийский психолог, которому мы рассказывали о принципах нашей работы, с завистью воскликнул: „Вам повезло! Вы можете в своей психокоррекционной работе опираться на желание русских детей стать лучше. Наши дети, к сожалению, мечтают только об одном: стать богаче“.

    Нет, почему же? И здесь малыши не прочь разбогатеть. Тем более, что вокруг сейчас столько соблазнов… Но и желание разбогатеть тут какое-то своеобразное. „Я хочу быть богатым только наполовину и отдавать все остальное бедным“. (Из того же социологического опроса.)

    При всем разнообразии этих высказываний ни одно из них не вызывает недоуменного пожатия плеч: дескать, откуда? Все они вписываются в традиционное для нашей культуры отношение к богатству и наживе. Любопытно, что даже маленькие воришки (а нам приходится работать с детьми, у которых среди прочих симптомов есть и воровство) в подавляющем большинстве случаев воруют не столько для того, чтобы владеть, сколько для того, чтобы на украденные деньги накупить жвачек, леденцов и раздать их ребятам во дворе или в классе.

    Разумеется, они это делают небескорыстно. Ими движет жажда самоутверждения. Однако и престиж можно завоевать по-разному. Том Сойер, которому поручили побелить забор, продает это право окрестным мальчишкам и становится героем дня. „К полудню Том, – пишет Марк Твен, – из жалкого бедняка, каким он был утром, превратился в богача, буквально утопающего в роскоши… Если бы известка не кончилась, он разорил бы всех мальчиков этого города“.

    Интересно, что и мы, читая этот эпизод, добродушно улыбаемся. Надо же, какой предприимчивый малый!.. Но перенесите его в наш московский или калужский двор, назовите Васей – и умиления как не бывало! „Надо же, какой барыга! – подумаете вы. – И откуда он такой взялся?“

    Не вызывают же у нас умиления „деловые“ школьники, которые продают одноклассникам конспекты или даже дают списывать за деньги.

    Очарование Тома Сойера – в том числе и в эпизоде с забором – связано с тем, что этот мальчик органично вписывается в родную американскую культуру. И не просто вписывается. Он есть как бы ее символ, национальный герой.

    Органичное соответствие поведения человека нормам традиционной культуры – важнейший ориентир в воспитании. Более того, мы абсолютно уверены, что это не столько этический вопрос – этика сейчас размыта. И не вопрос вкуса – бывает, что нравятся чужие традиции, а свои, напротив, вызывают антипатию. Это залог психического здоровья.

    Не будем долго теоретизировать, остановимся только на двух моментах.

    Во-первых, традиционная нравственность – это гранитные берега, которые не дают разлиться бурной реке бессознательного. Это устои, а устои для того и существуют, чтобы придавать устойчивость, стабильность человеку и обществу. И традиционные модели поведения необходимо воспитывать с самого раннего детства. Неправда, что дети не любят дидактику. Они не любят занудство, а дидактику обожают, если ее преподносить в мало-мальски занимательной форме. Разрабатывая вариант своей методики для дошкольников, мы придумали, что у нас будут такие нравоучительные персонажи: брат и сестра примерные (Иванушка и Аленушка) и скверные (Катька и Петька). Мы показываем детям небольших кукол и разыгрываем с ними весьма незатейливые истории на темы „доброта – злоба“, „щедрость – жадность“, „лень – трудолюбие“ и т. п. Мы задумывали эту игру лишь как введение, как прелюдию к более серьезному воздействию на психику пациентов. Но на практике очень быстро выявилось другое. Дети всегда с нетерпением ждут, когда мы откроем домик-сундучок, где живут эти персонажи. И дидактические истории стали одним из важнейших инструментов нашей психокоррекционной и диагностической работы.

    Первое время мы полагали, что Иванушка – Аленушка хороши лишь для дошкольников. Но мы и здесь ошибались! Семи-, восьми-, даже девятилетки слушают наши рассказы, затаив дыхание и так сопереживают, словно им показывают захватывающий приключенческий фильм.

    И второе соображение. Ребенок, воспитанный вне традиции, будет чувствовать себя дискомфортно еще и потому, что окружающие – и дети, и взрослые – будут смотреть на него в лучшем случае пренебрежительно отчужденно, а в худшем – с откровенной враждебностью. И это неминуемо скажется на психике, на мировосприятии, на судьбе.

    Мама двенадцатилетнего Гриши 3. жаловалась на плаксивость, раздражительность и агрессивность своего сына, на то, что он не хочет ходить в школу, а также на разнообразные навязчивые движения (тики). Когда мы увидели Гришу, нас поразило, прежде всего, несоответствие его внешности и того, что мы о нем слышали. Надо сказать, что мы, в отличие от многих, не согласны с идиомой „обманчивая внешность“, а, напротив, согласны с Ларошфуко, который сказал, что „внешность обманывает только дураков“. По-русски недаром „лицо“ и „личность“ – однокоренные слова. Лицо – проекция, отражение личности.

    Так вот, лицо у этого мальчика было доброе и какое-то светлое. На нем не лежало ни малейшей тени агрессии. Но когда он, зайдя за ширму, показывал сценки про школу, про своих врагов, можно было схватиться за голову. Интонации его тут же менялись, приобретали прямо-таки уголовный оттенок. Он из кожи вон лез, чтобы казаться „крутым парнем“. Мать подтвердила, что отец всячески поощряет это его стремление. Ее, правда, шокировали некоторые выражения сына. Зато когда он принялся во всеуслышание рассуждать о том, что „заповеди теперь отменили, теперь главное деньги, доллары“, мама, сидевшая за спиной Гриши, одобрительно закивала. А по маленькой, жарко натопленной, комнате сразу пробежал холодок отчуждения и враждебности. После этого к мальчику резко изменилось отношение и со стороны детей, и со стороны взрослых. И это на наших занятиях, где мы тщательно следим за созданием и поддержанием доброжелательной атмосферы, где конфликты ребят — ЧП! Что же говорить о школе, где рядом нет ни мамы, ни других взрослых, неотступно следящих за поведением детей?! Да и детей не семь, а двадцать семь!

    Еще раз подчеркнем, что нутро у мальчика было хорошее и здоровое. Все его поведенческие отклонения и невротические симптомы были результатом воспитания, которое вступало в конфликт с традиционными нормами. Будь Гриша более толстокожим, он бы как-то с этим справился, нашел бы себе „экологическую нишу“ (связался бы с хулиганами или, наоборот, гордился бы своим одиночеством, считая, что никто ему не ровня). Но у него была как раз тонкая кожа, и эта кожа покрывалась испариной под такой грубой защитной маской.

    Мы говорили Гришиной маме, что „крутым“ бизнесменом (как папа) ему лучше не быть, это его еще больше невротизирует и искалечит. Что поделаешь, если душа у него другая? Мама смотрела на нас как на динозавров, а потом, наконец, терпение ее лопнуло, и она воскликнула: „Да какая душа?! О чем вы говорите? В наше время деньги нужны, а не душа!“

    Только взгляд у нее при этом был какой-то затравленный и напряженный. У людей, уверенных в своей правоте, совсем другие глаза…

    Но не впадайте и в противоположную крайность, не будьте „мальчиком наоборот“. Не надо в противовес сегодняшней накачке внушать ребенку, что деньги – мусор, что думать о деньгах и связанных с ними удовольствиях позорно. Это ведь тоже неправда. На самом-то деле очень хорошо, когда человек свободен от мыслей о куске хлеба и может купить то, что ему понравится.

    И уж совсем недопустимо формировать в ребенке комплекс бедного человека, сто раз на дню повторяя: „Мы не можем себе этого позволить. Мы нищие и т. п“.

    Не можете купить одно – постарайтесь купить другое, что сможете. А о невозможности скажите шутливо. Не лишайте ребенка надежды когда-нибудь получить то, что он хочет (даже если вы знаете, что этого никогда не произойдет). Всегда же можно сказать: „Ты знаешь, сынок, сейчас мы на мели. Потерпи немножко. Глядишь – что-нибудь и придумаем“.

    В бедности не должно быть пафоса. Это, как и богатство, не предмет гордости. Сейчас, когда расслоение в обществе становится все заметнее, есть большой соблазн „из воспитательных соображений“ объявить себя нищими и противопоставлять „честную бедность“ богатству, нажитому воровством. Тем более что мы, выросшие на этой земле, опять же в силу культурных особенностей, вообще склонны впадать в крайности. А тут еще и журналисты, и политики приводят какие-то фантасмагорические цифры. Если им верить, то чуть ли не вся страна оказалась за чертой бедности или даже – это новое излюбленное выражение – за гранью нищеты.

    И вот сидит за столом семья. Все одеты-обуты. Отдельная квартира. Холодильник, телевизор, магнитофон. В выходные уезжают на участок. Справляют дни рождения. Ходят в гости с подарками. И не устают твердить: „Что у нас есть?! Ничего! Ничего мы не нажили за свою жизнь! Не умеем мы… Мы не из таких… Нищие мы, нищие… Нищими родились, нищими и умрем“.

    И как только люди Бога не боятся гневить такими причитаниями? Разве подлинная нищета такая? Разве не видели они по телевизору эфиопских детей с раздутыми от голода животами? Разве не знают, что настоящие бедняки живут в картонных будках с земляным полом, без ванны, туалета и даже электричества, спят вповалку на одном матраце, едят жидкую похлебку из чего попало. И ложась вечером спать, далеко не всегда уверены, что завтра им удастся поесть даже эту бурду… Вообще очень полезно почаще вспоминать, что между двумя крайними степенями того или другого качества (богатство – нищета, щедрость – жадность, счастье – горе) существует множество градаций. Ребенку же навязчивая манифестация нищеты наносит непоправимый вред. У такого ребенка формируется психология жалкого, всеми униженного и обиженного „маленького человека“. А ведь такой человек только в фильмах Чаплина да в романах Диккенса кажется трогательным. В жизни он не только жалок, но и страшен. Он с детства усвоил, что в мире все для богатых и сильных, а он – бесправная букашка, с которой можно сделать все, что угодно. Поэтому кровь его отравлена завистью, ненавистью и страхом. Такой человек несчастлив сам и за это считает себя вправе делать несчастными окружающих.

    А бывает и другой вариант. Ребенок с более сильной волей может не выдержать такого психологического гнета, такой беспросветности и взбунтоваться. Но это будет не тот нормальный подростковый негативизм, который принято называть „трудностями переходного возраста“, а разрушительный, искажающий личность бунт сына против Отца. Бунт по типу „гибель богов“. Ибо родители для ребенка – боги. А боги не могут себе позволить быть бессильными и несостоятельными. Именно поэтому нельзя говорить ребенку: „Мы никогда не разбогатеем“. Богов, в крайнем случае, может посещать временное бессилие. Иначе их низвергают и назначают новых. Или занимают их место.

    „Ага, вы нищие? Вы слабые? Ну и считайте свои проклятые копейки! У меня будет другая жизнь! Я докажу… Я добьюсь… Я далеко откачусь от яблони. Так далеко, что все забудут, на какой яблоне я вырос“…

    И он доказывает. Он добивается. Но, даже построив хрустальный дворец и „откатившись“ за тридевять земель, он никогда не будет счастлив. Потому что нарушение иерархии „родитель – ребенок“ приводит к тягчайшим деформациям личности.

    „Но ведь совершенно нормально мечтать о том, что ребенок добьется большего, осуществит то, чего мы не смогли!“ „Для вас, родителей, нормально. Но для него, ребенка, вы должны навечно остаться недостижимым идеалом. Это чувство может быть совершенно иррациональным (к примеру, сын – академик или директор крупного концерна, а родители – два старых, немощных пенсионера). Но мы же писали, что разум – это лишь часть айсберга. Все наши глубинные чувства с трудом выдерживают проверку рассудком, а значит, иррациональны“.

    А вот отношение к деньгам – лучше, чтобы было рациональным и функциональным. Без плюшкинской скупости и ноздревской гульбы. Есть деньги – хорошо, нет – тоже не беда. Деньги – это действительно не главное. В нашей традиции. Как сказал мистер Твистер: „Ты не в Чикаго, моя дорогая“. Да, в Америке другое отношение к деньгам.

    Мы так часто сравниваем с Америкой вовсе не потому, что у нас нет других примеров для сравнения. Мы это делаем вполне сознательно, ибо любимый русский миф о „рае на земле“, отождествлявшийся вчера с коммунизмом, сегодня нашел новое воплощение – Америку. Но миф, овладевающий массами, приводит к национальным катастрофам, считал Юнг. Объяснившись, продолжим. Один из основополагающих принципов американской жизни: как можно больше зарабатывать, чтобы потом на заработанные деньги как можно более качественно наслаждаться, получать разнообразные удовольствия. Прямо как в популярной некогда песне: „Мы славно поработали и славно отдохнем“.

    Но, по признанию самих американцев, это бешеное зарабатывание денег так изматывает, что сил получать наслаждения уже не остается. Одновременно происходит искусственная – на наш взгляд – эскалация потребностей. Разве нужно человеку так часто менять одежду, машины, дома? Это ведь тоже иррационально. Но самое интересное другое…

    Как вы думаете, какой вопрос является запретным в современной американской культуре? О чем никогда не говорят эти, казалось бы, совершенно свободные люди? Они все обсуждают без малейшего стеснения: секс, работу желудка, религиозные переживания, интимную жизнь политических деятелей, свои мысли и ощущения в связи со смертью близких… Но есть один вопрос, который задавать нельзя. Неприлично! Об этом даже частенько предупреждают наших туристов, чтобы они случайно не опростоволосились. У американца не принято спрашивать, сколько он получает. Эта тема табуирована. Да-да, старые и даже древнейшие табу отменены, зато появилось новое. А вспомните, что табуируется? – Правильно! То, что жизненно важно, внушает священный трепет, сакрально, священно.

    Будем надеяться, что в России национально-культурный архетип достаточно силен, и деньги так и не станут „священной коровой“, золотым тельцом.

    Основания для надежды нам дает, в том числе, и такое наблюдение. Даже те дети, которые пугают родителей своими ненасытными требоаниями купить и то, и другое, и третье, на самом деле, как правило, не страдают природной алчностью. В действительности они жаждут тепла, любви, признания, сочувствия и, не получая их в достаточной мере (хотя родителям может казаться, что дети заласканы), требуют „материальной компенсации“.

    Если ваш ребенок часто бьется в истерике, не получив новых кроссовок или дорогой игрушки, прежде всего проанализируйте – только честно – свою семейную ситуацию. Может быть, вы (или второй родитель) слишком часто принижаете его, то и дело ставите кого-то в пример, раздражаетесь? А может, у вас есть другой ребенок, которого вы – невольно, конечно, – любите больше?

    Всякое в жизни бывает. Бывают, наверное, и дети с какой-то врожденной страстью к обогащению. Но в нашей достаточно обширной практике мы с такими еще не сталкивались. Обычно, если психологический „рецепт“ выписан правильно и душевное самочувствие ребенка налаживается, – симптомы „золотой лихорадки“ проходят сами собой.

    Не по-хорошему мил…

    Тему, которую мы хотели бы сейчас затронуть, нам подсказала одна мама, хотя сама она не подозревает о своей вдохновляющей роли. Она привела к нам на консультацию своего двенадцатилетнего сына. Мы задали традиционный вопрос: „Что вас беспокоит?“

    Она принялась перечислять: „Замкнутый, очень стеснительный, глаза на мокром месте… И все так близко к сердцу принимает! Мы с моей мамой частенько ругаемся – знаете, старый человек, – так Димка места себе не находит“. „Мама, – говорит, – зачем ты бабушку обижаешь? Она ведь совсем беспомощная, неужели тебе ее не жалко?“ Женщина замолчала, но мы чувствовали, что ей еще хочется чем-то поделиться. И помогли вопросом: „Больше ничего?“

    В ответ она, до этого говорившая достаточно спокойно, сделалась пунцовой и сбивчиво затараторила: „Ой, вы знаете… Даже не знаю, как вам сказать… Главное – все хуже и хуже… Уж я и так, и сяк, и угрозами, и уговорами… Ничего не помогает… Даже обостряется… Может, переходный возраст?“

    Мы (уже нетерпеливо, в два голоса): „Да что? Что? Скажите толком, не стесняйтесь!“ Мы заподозрили у ее сына какой-то тайный порок, о котором она не в силах говорить даже со специалистами.

    И, наконец, потупившись, она еле слышно пролепетала: „Ну, в общем, у него… патриотизм…“

    Вымолвив с таким трудом это „страшное“ слово, мама немного успокоилась и добавила:„Боюсь я за него. Не представляю, как он, такой жить будет? В наше-то время…“

    Все это звучало настолько анекдотично, что когда за женщиной закрылась дверь, мы расхохотались. А потом задумались… И чем больше думали, тем меньше нам хотелось смеяться. Через некоторое мы время решили включить разговор о патриотизме в цикл бесед с родителями наших пациентов. А сейчас уверены, что об этом стоит сказать всем родителям.

    Еще недавно от казенного патриотизма тут некуда было деваться. Песни, лозунги, газетные заголовки, фильмы, плакаты, уроки патриотического воспитания в школе… Теперь пропагандистский маятник откачнулся в другую крайность. Наша история – сплошная роковая ошибка, мы самые отсталые, у нас рабская психология, Россия – проклятая, обреченная страна, и было бы великим счастьем, если бы хоть какая-нибудь мало-мальски приличная, цивилизованная держава взяла ее под свою спасительную опеку: равно мы сами ничего не умеем…

    Мы не собираемся в книге, посвященной воспитанию детей, обсуждать этические или политические стороны этой проблемы. Мы хотим затронуть другой аспект: психическое здоровье.

    Не будучи полиглотами, мы не можем поручиться за все языки земного шара. Но во всех европейских языках в слове „родина“ содержится или слово „мать“, или слово „отец“. „Patrie“ по-французски, „Patria“ по-испански, „Motherland“ по-английски, „Faterland“ по-немецки. А в русском языке сразу два родителя: и отец , „Отечество“, и мать, во-первых, „Родина“, от слова „рожать“, а во-вторых, чтобы уж не осталось никакого сомнения, „Родина-мать“. Однокоренные слова. И на этом едином корне произрастают два очень близких чувства: любовь к матери (отцу) и любовь к Родине.

    Психиатрам хорошо известно, что равнодушие к матери и уж тем более ненависть – свидетельство очень серьезного душевного расстройства. „А если мать – настоящий изверг? Если она вообще не мать, а кукушка? Вон сколько в детдоме брошенных детей! Что ж, и такую ребенок должен любить?“

    Не должен, но представьте себе: любит. И ждет, и надеется, и переживает, если о ней дурно говорят. А если и отрекается в сердцах или никогда не упоминает о ней, делая вид, что мать ему не нужна, то для него это все равно глубокая, незаживающая рана.

    Чувство патриотизма, как и то, о чем мы говорили в предыдущих главах, было всегда в России, как впрочем, и во всем мире, культурной нормой. Не говоря уже о том, что это норма не только культурная. а даже биологическая.

    Любовь к своему дому, к своей земле, к своей стране и народу – нормальное, здоровое чувство. В него включено очень многое: от возвышенных переживаний сопричастности до самых земных привычек, в том числе и гастрономических. Недаром, вернувшись из зарубежной поездки, человек часто признается: „До чего ж я стосковался по тарелке горячих щей с черным хлебом!“

    Любовь к Родине, как и всякая настоящая любовь, окрашена отнюдь не в одни розовые тона. В России как нигде, принято ругать свою страну, выяснять с ней отношения, предъявлять претензии, обижаться вплоть до полного разрыва – короче говоря, общаться как с живым, близким человеком. И не просто с близким, а с самым близким – с матерью.

    Между прочим, маленький ребенок может пожаловаться на мать другим взрослым, а подросток– сверстникам. Но попробуй кто-нибудь сказать про нее дурное слово — глаза выцарапает!

    На наших занятиях мы предлагаем детям самые разные этюды. Какие-то из них – в самом начале, когда мы еще присматриваемся к ребенку, хотим кое-что уточнить, – воспроизводят определенные жизненные ситуации. Практически все дети показывают, как их кто-то обижает. Но поскольку они показывают это в куклах, то между „актером“ и персонажем существует дистанция, и она-то как раз служит буфером, предохраняющим ребенка от психической травмы. И только один сюжет (который, мы, кстати, никогда не предлагаем ребенку, но порой он разыгрывает его спонтанно, по собственному желанию) вызывает такой полное и моментальное отождествление, что никакой буфер уже не помогает. Это когда ребенок показывает, как кто-то чужой сказал ему обидные слова про его мать. Кукла-пострадавший начинает так дубасить куклу-обидчика, что у последней того и гляди отвалится тряпичная голова. „Избиение“ может длиться пять, десять минут – пока не остановишь. А остальные дети следят за этим побоищем, затаив дыхание.

    Так же болезненно воспринимается стороннее („чужое“) охаивание родного дома (даже если он действительно неуютный и грязный). Почему же надо думать, что охаивание понятия, пусть более широкого, но включенного в категорию „мое“, пройдет для психики бесследно? Да еще если это охаивание не фрагментарное, не единичное, а регулярное? И ничем не уравновешенное.

    Можно, конечно, смеяться над прежней кондовой пропагандой, но она возвышалась как огромный утес. А волны критики и брызги недовольства лишь слегка увлажняли его, но поколебать не могли. И это раздражало, но одновременно давало подспудную психическую опору…

    Теперь утес рухнул. А его развалины затоплены прямо-таки океаном претензий, обвинений и проклятий. То есть равновесие грубо нарушено. Все мы видим, что для множества взрослых людей это серьезная психическая травма. Этакое идеологическое землетрясение.

    А как же в такой ситуации должен чувствовать себя ребенок, буквально с рождения усваивающий, что его дом, его родина – хуже всех? А он сам – жалкий, ни на что не годный „совок“. „Да ладно вам нагнетать и подбрасывать! – поморщится кто-нибудь. – Вы посмотрите вокруг! Веселые нарядные дети, едят бананы, жуют жвачку, а главное, они свободны!“

    Вопрос о духовной свободе мы сейчас рассматривать не будем. Какие факторы на нее влияют – это особая и очень сложная тема. Но одно можно сказать с уверенностью: даже самое свободное воспитание не в силах освободить детей от родовой памяти.

    Возникает чувство раздвоенности, как бы двойного страдания. „Раз мою страну ругают, значит, она плохая. И мне здесь будет плохо. Поэтому ее надо покинуть. Но она же своя, а остальные чужие. Чужие – значит страшные. Значит враги…“

    Такие одновременные, но противоположно направленные чувства психологи называют амбивалентностью. Амбивалентность как постоянный фактор разрушительно влияет на психику.

    Растет племя изгоев. По данным того же социологического опроса, проведенного Уральским отделением РАН, 48 процентов дошколят хоть сегодня готовы уехать из России навсегда. (Данные 1992−1993 гг. Сегодня, по крайней мере, в Москве ситуация улучшилась. Дошколята настроены не так космополитично).

    Подчеркнем, что для детей такого возраста тяга к перемене мест и дальним странствиям не характерна, она появляется позже. „Ну и прекрасно! Они же сво-бод-ны!“ – напомнит гипотетический оппонент.

    Да, разумеется. Лишь бы были счастливы, но… „Не люблю негров… Они черные, губы слишком толстые, а зубы белые“. (Из высказываний тех же дошколят.) Немцы „могут убить“, татары – „злые“. В качестве врагов в начале 90−х называли французов, китайцев, Саддама Хусейна (спустя десять лет, после второй агрессии США против Ирака, мнение о Саддаме у детсадовцев, думаем, переменилось). Даже к американцам в отношение было сдержанным (уж во всяком случае, куда более сдержанным, чем у взрослых!): „Это хороший народ… не очень злой“.

    Так куда же они поедут и где будут счастливы?

    Только не надо думать, что это неприятие „чужаков“ – „проклятое наследие тоталитаризма“. Малыши часто пугаются чужих. Этот страх как раз и подсказывает им родовая память, еще не усыпленная, не облагороженная воспитанием. Точно так же архаические народы страшились пришельцев и часто только людей своего племени называли словом „человек“. Все остальные были не люди, а значит, таили в себе угрозу. Ну, тут наш незримый оппонент буквально взорвется: „Шовинизм культивируете?! Хороша педагогика! Весь мир стремится к интеграции… Европа без границ… Вступление России в мировое сообщество, а вы…“

    А мы утверждаем, что вливаться в мировое сообщество нужно полноценными людьми. Как, по-вашему, будет чувствовать себя человек, страдающий комплексом неполноценности, если окажется в большой компании незнакомых людей? Принесет ли это радость ему? Доставит ли он удовольствие компании?

    Что-что, а эту ситуацию мы имеем возможность наблюдать каждый раз, когда застенчивые дети впервые приходят на наши занятия. Одни сидят не поднимая головы и чуть не плачут, у других, наоборот, проявляется какая-то невиданная агрессивность, третьи на любой вопрос, на любую просьбу отвечают только отказом, четвертые кривляются, пятые…

    Поверьте, нам очень легко продолжить этот ряд. Но мы лучше прервем перечисление и подчеркнем другое. Если с первого момента не выстроить правильно отношения в группе (а мы уже писали, что в основе нашей методики лежит психоэлевация, возвышение личности ребенка), то дети с комплексом неполноценности не получат ничего, кроме дополнительной травмы.

    Вот она, модель интеграции людей с ущемленным национальным достоинством. Такая интеграция, на наш взгляд, хуже любой изоляции. Главное, что дело все равно кончится обособлением. И ладно бы только обособлением! А может закончиться гораздо трагичнее – кровавыми конфликтами и войнами.

    Увы, предпосылки к этому уже налицо. Что означает биение себя в грудь и бесконечные восклицания типа „мы хуже всех“, „мы самые отсталые, самые несчастные“? Это искаженная, вывернутая наизнанку мания величия! Пусть глупые, бездарные, несчастные. Зато самые! Вот оно, ключевое слово!

    „В конце концов, какая разница? – передернет плечами неутомимый оппонент. – Налицо или наизнанку… важно, что это мания, психическое отклонение. А когда все кричали: „Великая страна“? Это что, не мания была? Тоже мне, Верхняя Вольта с ракетами! Тут всегда было помешательство на величии…“

    Конечно, какая-то правда в этом есть. Скажем точнее: она относится к слову „кричали“. Шумный патриотизм напоминает тщеславную женщину, которая уж если кого полюбит, то с пеной у рта всем доказывает, по ее возлюбленный – настоящий гений, красавец, благороднейший человек и т.п.. И опять-таки, в самой идеализации объекта любви нет ничего ненормального. Ведь не по-хорошему мил, а по-милу хорош. Ненормально другое: публично, назойливо и даже агрессивно (дескать, попробуй не признай!) заявлять об этом (чем, кстати, и была противна советская пропаганда).

    А вообще-то утверждать, что Россия – самая обыкновенная страна и что, мол, пора с этим смириться, значит утверждать ложь. В чем обычно выражается мания величия? Например, в том, что карлик мнит себя великаном. Или бездарь – гением всех времен и народов. Но Россия-то на самом деле великая, огромная страна с бескрайними просторами, с бездонными ресурсами, с подлинными, а не вымышленными гигантами в самых разных областях науки и искусства.

    Советский период тоже дал нашей стране, да и всему миру великую культуру.

    Вспомните, пожалуйста, как обычно ведут себя сильные и рослые мужчины? Со спокойным добродушием. С чувством собственного достоинства. Зная свою силу, они не лезут в драку. Чего им себя показывать? Их и так видно.

    Мы очень советуем вам, родители, воспитывать в ваших детях именно такое – нормальное, спокойное чувство патриотизма. Ибо к мании величия ведет как раз чувство собственного ничтожества. Между прочим, мы очень легко справились с недугами того мальчика, мама которого не знала, как он будет жить дальше. В отличие от мамы, мы обрадовались, услышав о его патриотических чувствах. Ухватились за это как за сохранное и подчеркнули его патриотизм как достоинство. Мы никогда не забывали спросить Диму о последних политических событиях, а выслушав, неизменно заключали: „Вырастешь – будем за тебя голосовать. Только на тебя вся надежда! Если ты станешь президентом – за судьбу России можно не волноваться“.

    Конечно, мы говорили это с юмором и „будущий президент“ в ответ тоже смеялся. Но у него распрямились плечи и уже не лихорадочно, а гордо блестели глаза.

    К сожалению, нам и в этой главе придется повторить: если государство не опомнится и не перестроит стратегию воспитания (в том числе и патриотического), забота о психическом здоровье ребенка целиком ляжет на семью. Собственно говоря, она уже легла. Разумеется, можно и нужно добиваться перемен в политике государства, „однако за время пути…“. В общем, дети растут быстрее, чем умнеют политики.

    Поэтому, не дожидаясь одобрения министерств и ведомств, переходим к рекомендациям.

    Изымите из обращения формулировки типа „хуже нас нет“. Славословить все подряд, конечно, тоже не следует. Главное, чтобы в разговорах с ребенком о загранице не звучал завистливо-восхищенный лейтмотив „живут же люди“. Как (может, не очень складно) сказал один наш знакомый эстонский режиссер: „Живут не где лучше, а где дома“. И это на самом деле так.

    Давайте ребенку понять, что значит „дома“. Обращайте его внимание на всякие подробности, которые милы вашему сердцу. Тут и природа, и обычаи, и стихи, и песни.

    Объясняйте детям, что ругать свою страну в присутствии иностранцев – это прежде всего ронять себя. Человек думает, что он пожалуется, расскажет, какая у него страна ужасная, – и его пожалеют. Для видимости, может, и пожалеют. А в душе будут презирать. Мы ни разу не встречали иностранца (хотя общались с людьми из очень многих стран), который бы ругал свою родину. Он мог критиковать правительство, какие-то тенденции в обществе, говорить о разных проблемах. Но даже граждане той страны, где царил настоящий террор (например, гватемалец, у которого был зверски замучен отец, и сын видел его изуродованный труп), – даже они говорили о своей земле, о своем народе с любовью и надеждой.

    Вот и нам нужно научиться отделять землю, где мы родились, выросли и родили детей, от ее правителей. Это связано, но не тождественно. Правители приходят и уходят, а Россия остается. Она оставалась любимой даже для эмигрантов „первой волны“, у которых новая власть в прямом смысле слова отняла все, разрушила их мир. Большевистский режим они ненавидели и проклинали, но их неутолимая ностальгия стала легендарной.

    Особое внимание хочется обратить на фильмы времен „холодной войны“, которые теперь стали показывать по телевизору, а также на переводные книги. В них довольно часто супермены-американцы (например, Джеймс Бонд) борются с тупыми и жестокими русскими (для американцев все, кто жил в Советском Союзе, были русскими). Не надо запрещать детям смотреть или читать подобные „произведения искусства“. Это опять же тот случай, когда плод не должен быть запретным, иначе он будет сладким. Однако полезно выразить свое юмористическое отношение к этим топорным пародиям. И сказать ребенку, что американские дети не будут восхищаться фильмом агиткой, где умный русский разведчик (а таких фильмов у нас тоже было предостаточно) расправляется с тупыми, свиноподобными американцами.

    И напоследок буквально пара фраз о слове „совок“. Пожалуйста, не произносите его – лучше совсем, но при детях особенно. Мало того, что это унизительное слово, – у ребенка оно наверняка еще и вызывает ассоциацию с пластмассовым совочком, с игрушкой, которая всегда в чьих-то руках, причем игрушкой чисто функциональной и настолько невзрачной, что ее часто забывают в песочнице…

    В психологии это называется „конкретно-образное мышление“.

    „Я с детства мечтал, что трубач затрубит…“

    Теперь в школе не разучивают не только песни о Родине.

    Дочка нашей знакомой, придя из школы, что-то тихонько нашептывала на ухо своему младшему брату. В комнату вошла мама и спросила: „Что ты шепчешь?“ — “ Песню, – прошептала девочка. „Небось, какие-нибудь глупости“, – нахмурилась мама.

    Девочка молча опустила голову. Но ее выдал младший брат. Тоненьким голоском, перевирая мотив, он запел: „Кругом война, а этот маленький. Над ним смеялись все враги…“

    „Не враги, а врачи“, – машинально поправила мама. У девочки потрясенно округлились глаза: „А ты откуда знаешь?“

    „Что значит „откуда?“ – в свою очередь удивилась мама. – Мы в школе учили. Я пела в хоре вторым голосом, а Лешка Линьков запевал. Да и по радио все время исполняли…“ „И вам РОНО не запрещало?“

    „Чего-чего? При чем тут РОНО?“ — „А нам запрещает. Вернее, не нам, а нашей Татьяне Сергеевне. А Татьяна Сергеевна, она хорошая, она все равно нас учит. И директор хороший, он разрешает… Только по-тихому, чтоб в РОНО не узнали. А то Татьяну Сергеевну с работы выгонят… И ты, Федька, – обратилась девочка к младшему брату, – в саду не пой, не подводи Татьяну Сергеевну“.

    От этих объяснений у мамы голова и вовсе пошла кругом. Она отправила детей во двор и стала мучительно думать… Нет, ее не удивило, что вчера еще обязательную по программе песню сегодня запретили. Она как-никак прожила в своей стране три с лишним десятка лет. Ее мучил лишь вопрос: почему? Маленький мальчик отправился на войну… Ну, вроде про войну еще можно. Стал трубачом… „Как хорошо – не надо кланяться. Свистят все пули над тобой…“ Про партию ни слова, про Ленина тоже ничего… А как там дальше? „Но как-то раз в дожди осенние в чужой степи, в чужом краю полк оказался в окружении, и командир погиб в бою…“ И тут ничего такого…

    По мере приближения к финалу мама все с большим азартом перебирала слова песни. И, наконец, почти торжествуя, воскликнула: „Вот оно! Нашла!“ Слово оказалось одно… Но зато сколь криминальное! Поднимая людей на бой, маленький трубач „…встал в дыму и пламени.// К губам трубу свою прижал.// И вслед за ним весь полк израненный// Запел „Интернационал“!“

    Да, трагическая история действительно повторяется на уровне фарса. Когда-то подпольщики тихонько, чтобы не услышал враг, разучивали революционные песни. Сегодня учительница потихоньку, чтобы не услышало РОНО, разучивает с детьми песню про юного героя. И опять запрещено слово „Интернационал“…

    Нет, это все-таки не фарс, скорее – трагифарс. И дело тут даже не в слове „Интернационал“, а в героях. Спросим себя: что за герои сегодня у наших детей? Есть ли они? Нужны ли они вообще?

    Начнем с последнего вопроса. Нужны ли детям герои? Во время бесед с родителями, правда, не так уж часто, можно услышать мнение: „Хватит, тут вся страна состояла из одних героев, и вот к чему это привело. Не герои нужны, а трезвые, практичные люди. Не к подвигам надо стремиться, а к нормальной человеческой жизни. А за подвиги теперь здесь и „спасибо“ не скажут. Вон, посмотрите на спасателей, которые бросились в Чернобыль после аварии… Времени прошло всего ничего, а кому они теперь нужны? Кто о них теперь вспоминает?“

    Однако не было случая, чтобы у детей, с которыми мы занимаемся, – даже у малышей! – при слове „подвиг“ не загорелись глаза. Будто это слово сигнал, пробуждающий, как зов трубы.

    Я с детства мечтал, что трубач затрубит
    И город проснется под цокот копыт,
    И все прояснится открытой борьбой:
    Враги – пред тобой, а друзья – за тобой…

    Так начинается стихотворение Наума Коржавина „Трубачи“. Вообще надо сказать, что образ трубача– один из любимых романтических образов, причем не только у нас, поэтому особенно обидно, что песня про маленького героя, да еще трубача, „изъята из обращения“.

    Странно, вроде бы странно… Что там может отзываться в пятилетней малявке на слово „подвиг“? Тем более сейчас, когда эта тема так непопулярна, когда о героизме и подвигах в лучшем случае не говорят ничего. Наши дети уже не знают тех имен, которые были на слуху у нас: Олег Кошевой, Леня Голиков, Зоя Космодемьянская… Но подвигов ждут не менее, если не более страстно.

    Если мы вспомним об архетипе, о родовой памяти, то ничего странного и удивительного в этом нет. Какие свидетельства дошли до нас на каменных скрижалях, керамических черепках, пожелтевших папирусах? Что люди, прежде всего, хотели оставить в памяти потомков? — Описание своих подвигов. Какой самый древний жанр в литературе? — Эпос, повествование о героях и их свершениях, то есть о подвигах. Эпос есть у каждого народа. Это, можно сказать, лицо народа.

    Но если героическая легенда есть у каждого народа, значит это для чего-то нужно? С тех незапамятных времен, как люди стали называться людьми, они устремляли свой взор к небу, где обитали боги. Богам поклонялись, богов страшились, богам хотели подражать. Но боги были недосягаемы. Милость богов и близость к ним следовало заслужить. Заслужить отважными деяниями, подвигами. Человек, совершивший подвиг, приближался к богам, но в то же время – и это очень важно! – оставался человеком. Он был ближе, доступнее, понятнее, ему легче было подражать. Самим фактом своего существования герой как бы говорил другим людям: „Вы тоже сможете возвыситься, если очень постараетесь. У вас есть надежда. Я тому пример“.

    То есть герой, подвижник становился промежуточным звеном между людьми и богами в язычестве, между людьми и Богом в христианстве.. Можно дать множество объяснений тому, зачем, почему люди самых разных верований и культур стремились к возвышению (или, как мы говорим, к элевации). Но ни одно из них не будет полностью отражать суть. „Так надо трагедии“,– написал когда-то крупнейший советский психолог Лев Выготский, размышляя о загадочном поведении шекспировского Гамлета. И здесь тоже: „Так надо трагедии“. Таково устроение человека. Так проявляется в нем образ Божий.

    Герои появлялись во все времена. И что самое важное – были у каждого народа свои.

    „Но у России такие герои, то лучше б их и вовсе не было! – можно порой прочитать в нашей печати…– Разве это герои? Сплошные разбойники, убийцы… Стенька Разин да Емелька Пугачев… А уж Павлик Морозов… вообще! Донес на родного отца“.

    Что ж, давайте вспомним иноземных героев. Геракл, Улисс, Александр Македонский, Цезарь, Робин Гуд, Тиль Уленшпигель, Жанна д'Арк, Марат. Они что, цветы в лесу собирали или бабочек ловили? Если подходить к ним с обычными мерками, то есть если судить их по общечеловеческим законам, то все они были преступниками. Они или грабили, или убивали. Или и то и другое вместе. Но в том-то и дело, что человеческие мерки к ним не применимы, потому что они, герои, не совсем обычные люди. Их отличают два главных свойства: способность к самоотречению и непоколебимая уверенность в том, что они действуют во имя добра, во имя идеала. Хотя идеал может быть ложным. Только христианство дает правильные критерии истинности идеала. „Аз есмь путь, и истина, и жизнь“ , — сказал Христос (Ин. 14:6).

    Героями, как и богами, лучше восхищаться на некотором расстоянии. Поэтому их и возводят на пьедестал. Иначе пылающий в них огонь может опалить. И это не только метафора. Совершая подвиг, герой неизбежно причиняет кому-то страдания. Да, таков парадокс героизма.

    Возьмем самый, казалось бы, невинный случай, когда героическая личность никого не убивает, а наоборот, спасает. Спасает, жертвуя собой. Предположим, выносит из горящего дома чужого ребенка, получая при этом смертельные ожоги. Героический поступок? Безусловно. Но дети самого героя остались сиротами, а жена – вдовой. А безутешные родители? А другие родственники? А друзья? И это, повторяем, еще тот случай, когда герой, во-первых, не отнимал жизнь, а во-вторых, не брал на себя ответственность за судьбы тысяч, миллионов людей.

    Если посмотреть под этим углом зрения на наших героев, в том числе и на оплеванного Павлика Морозова, то окажется, что это личности особого, возвышенного склада. Предать отца – страшное, чудовищное злодеяние, но ведь не корысти ради, не ради кулацкого наследства Павлик Морозов пошел на это. Им владела идея справедливости (отец утаил зерно, изымавшееся для спасения голодающих), которая – нравится нам это или нет – безусловно, относится к разряду героических. Другое дело, что вне христианских норм, как мы сказали чуть выше, героизм и злодейство нередко соседствуют, а то и становятся неотделимы друг от друга, ибо у человека нет истинных критериев добра и зла. Так, желая послужить ближним, Павлик нарушил пятую заповедь: „Чти отца своего и матерь свою“. Однако выставляя несчастного, запутавшегося ребенка аморальным чудовищем, хорошо бы вспомнить его трагический финал: не возвышение по пионерско-комсомольско-партийной лестнице, а мученическую смерть, которой он, будем надеяться, искупил свой грех. Что же касается отказа, отречения от самых близких во имя идеи, то это воспели наши отнюдь не „социалистические“ классики. Перечитайте стихотворение Лермонтова „Гяур“, где мать с проклятиями изгоняет сына, бежавшего с поля боя. А героический Тарас Бульба, которым Гоголь, обычно такой насмешник, искренне восхищается,– тот и вовсе убил своего сына-изменника?..

    Кажется, читателю самое время задать вопрос. И даже не в очень-то вежливой форме: „Так на кой нам нужны эти герои? Провались они все пропадом! С какой стати я должен воспитывать ребенка на таких отвратительных примерах?! Гори синим пламенем это вселенское благо, если оно несет страдания близким. Хорошенькое благо – на костях! Не нужен мне герой! Пусть будет нормальным человеком“.

    Но в том-то и дело, что невозможно вырастить нормального человека, если не предлагать ему в период его формирования возвышенно-романтические, героические идеалы. „Возвышенные? Романтические? А жизнь, она совсем не возвышенная. И она шмякнет с этих романтических высот мордой об стол. Тогда что? Разочарование? Душевный надлом?“

    Но, исходя из этой логики и сказки читать вредно. Там тоже сплошные герои и подвиги. И все не как в жизни. Да, разочарования неизбежны. Процитируем все то же стихотворение Наума Коржавина. Мы цитируем его потому, что оно как нельзя более ярко и емко иллюстрирует взросление души, которая воспитана правильно, то есть романтически. („Романтизм – это душа“. В. А Жуковский.)

    И вот самолеты взревели в ночи,
    И вот протрубили опять трубачи,
    Тачанки и пушки прошли через грязь,
    Проснулось геройство, и кровь пролилась.
    Но в громе и славе решительных лет

    Мне все ж не хватало заметных примет.
    Я думал, что вижу, не видя ни зги,
    А между друзьями сновали враги.
    И были они среди наших колонн
    Подчас знаменосцами наших знамен.

    Автора ждали не только разочарования, но и такие страшные удары судьбы, которых не дай Бог никому. Правда, он об этом пишет сдержанно: Жизнь бьет меня часто. Сплеча. Сгоряча…

    Ну, и что же он, воспитанный на иллюзиях, не готовый к жизненным испытаниям?

    И все же я жду своего трубача.
    Ведь правда не меркнет и совесть – не спит…

    И на это ожидание жизнь отвечает сурово:

    Но годы уходят, а он – не трубит.
    И старость подходит. И хватит ли сил
    До смерти мечтать, чтоб трубач затрубил?

    Этот трагический вопрос кажется одновременно и трагической точкой. Конец иллюзиям, конец стихотворения. Но у стихотворения „Трубачи“ другой конец:

    А может, самим надрываться во мгле?
    Ведь нет, кроме нас, трубачей на земле.

    Романтически заряженная душа, пройдя через все, совершила прорыв и сделала по форме романтический, а по сути – мощный волевой и, главное, вполне реалистический выбор. Она, душа, не угасла, не погибла, и произошло это не вопреки, а, благодаря романтическому заряду, романтической энергии. Идеал не ломает человека, а напротив, дает психическую опору. Дает силы жить. Пережить грязь, унижения, насилие. „Мужество быть“ – так называется книга одного протестантского философа. Когда жизненный вихрь сбивает с ног, очень важно знать, что кто-то устоял, кто-то на ногах удержался.. У кого-то хватило мужества быть.

    Интересно, что даже те родители, которые активно не хотят давать своим детям романтическое воспитание, считая его ненужным или даже вредным, искренне недоумевают и возмущаются, когда видят в своем ребенке проявления трусости, эгоизма, равнодушия. Ему жалуются на неприятности на работе или в семье, а он: „Извините, это ваши проблемы“.

    Его спрашиваешь, почему он девушку до дома не проводил, ведь было уже поздно. А он усмехается: „Что я, дурак, что ли? Она в таком районе живет… Там и башку проломить могут“.

    И самое печальное, что такое „реалистическое“ воспитание неизбежно оборачивается против родителей.

    Наши знакомые, пожилые супруги, очень гордились тем, что правильно воспитывали сына: „Мы нашему Костеньке с пеленок твердили: „Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда“. В жизни романтические иллюзии только помеха. Трезвость, практицизм, необходимость получения настоящей профессии – вот что мы старались ему внушить. И посмотрите, какой он вырос! Его товарищи очертя голову влюблялись, очертя голову женились… И кто они сейчас? Костенька тоже был влюблен, но он знал: прежде всего учеба. Поехал в Москву, поступил в университет, встретил девушку-москвичку из хорошей семьи… Нельзя сказать, что это была бешеная страсть — у нее тоже трезвая голова. Но ничего, зато он остался в Москве, защитил диссертацию. Вы много видели, чтобы в тридцать лет получали лабораторию?“

    А потом был Чернобыль (наши знакомые – киевляне). В Киеве началась паника, люди стремились разбежаться кто куда. Сесть на поезд было практически невозможно. Но за Костиных родителей мы не волновались. У Кости была машина. Конечно же, он поедет в Киев, он их вывезет – так мы думали. И ошиблись! Нет, он не признался в своей трусости, а очень разумно, рационально, без лишних эмоций объяснил, что у него двое детей и он не может себе позволить становиться инвалидом. „Трезвая голова“, то есть Костина жена, была полностью солидарна со своим мужем. В другой ситуации родители, может быть, и порадовались бы плодам своего воспитания, но в данном случае они испытывали совсем иные чувства.

    Родителей Кости, конечно, было очень жалко, но вообще-то в таких случаях хочется задать вопрос: а на что, интересно, вы рассчитывали? Почему вы думали, что со всем миром у вашего сына будут одни отношения – рационально-практические – и только с вами лирические?

    Романтизм не только закаляет душу и дает силы жить, но и служит как бы сладкой оболочкой для того, чтобы ребенок лучше принимал и усваивал традиционные нравственные установки. Романтические примеры облегчают формирование „сверх-Я“ – кодекса чести, на который ориентируется человек.

    „Помилуйте, какой кодекс? Какая честь? Вы что, с луны свалились? Люди забыли, что это такое! Ни у кого ни чести, ни совести не осталось!“ Ну, во-первых, совесть у многих осталась. Просто бессовестные больше бросаются в глаза, и поэтому кажется, что их много. Это свидетельствует как раз в пользу того, что люди не забыли, что такое совесть.

    А во-вторых, у всех людей есть слабости, все когда-нибудь совершают дурные поступки. Но необходимо при этом помнить, „что такое хорошо и что такое плохо“, где черное, а где белое. Важно, чтобы были точки отсчета. Самое страшное (то, что мы, к сожалению, видим сейчас все чаще и чаще) – это когда нечего нарушать, потому что нет образца, нет верха и низа, нет „хорошо“ и „плохо“. Что ни сделаешь, все „нормально“.

    „Ну, ладно, допустим, – устало согласится читатель, – героическая романтика для чего-то нужна. Но зачем нужен этот старый, молью траченный отечественный хлам? У современных детей и герои должны быть современные. А их вон сколько! Терминатор, Супермен, Арнольд Шварценеггер, Брюс Ли, Клод Ван Дам…“ Мы не будем сейчас обсуждать, нравятся нам эти герои или не нравятся. Это, в конце концов, вопрос вкуса. Тут важно другое. Пример для подражания должен быть высоким, но не далеким. Мы уже упомянули о необходимости иметь своих, отечественных героев, но потом отвлеклись и не сказали, почему.

    Потребность в романтическом, возвышенном (и об этом мы тоже вскользь упомянули) имеет иррациональную природу. Стремление приблизиться к божественному, уподобиться ему – иррационально, поскольку Бог непостижим рассудком.

    Герои, для того чтобы вызвать не просто восхищение, а желание подражать им, должны затрагивать в человеческой душе глубинные струны, иначе говоря, архетипичную сущность.

    Возьмем Латинскую Америку. Казалось бы, испанским завоевателям-конкистадорам удалось принести туда все свое: язык, архитектуру, образ жизни, даже религию. А вот с героями оказалось все не так просто. При этом надо отметить, что в испанской истории чего-чего, а героев хватает. Однако в Латинской Америке почитаются сейчас другие герои. Прежде всего, герои борьбы за независимость: Боливар, Сукре, Панчо Вилья. А то, что герои должны быть не только сказочно-былинными и не только историческими, но и современными, – что ж, это правда. И надо отдать должное прежней власти: в данном вопросе она вела себя очень мудро. Герои и героические культы создавались, насаждались, поддерживались. „Свято место“ не пустовало ни одного дня. Герои революции, герои гражданской войны, герои первых пятилеток, герои Великой Отечественной, герои-целинники, герои-космонавты… А что мы видим сейчас? – Ничего не видим. Может быть, героев действительно нет? Но как тогда быть с людьми, которые пожертвовали собой, бросившись гасить чернобыльский пожар? Или с тем парнем, который помогал людям выбраться из горящего автобуса во время крупнейшей московской аварии на Дмитровском шоссе и скончался в больнице от ожогов? Герои? – Несомненно. Но кто даже сегодня, по прошествии совсем малого времени, знает, помнит их имена? Не всех вместе („герои-чернобыльцы“ или „десантники Псковской дивизии“), а каждого поименно?

    Зато усиленно вдалбливается, что быть героем — занятие неблагодарное, что все равно этого никто не оценит. Льготной квартиры – и то не видать. Какая уж там слава и благодарная память потомков! Конечно, хорошо, что кто-то борется за справедливость, плохо только, что порочная практика сегодняшнего дня преподносится как трагический закон жизни. Дескать, вот оно как все устроено: ты живот положил за други своя, а тебе – кукиш.

    А теперь представим себе ребенка „в предлагаемых обстоятельствах“, по выражению К. С. Станиславского. С одной стороны, общество, которое сегодня по сути дела (если называть вещи своими именами) разрешает и даже поощряет трусость. С другой стороны родители, которые хотят видеть своих детей отважными. (Одна из самых распространенных жалоб родителей, обращающихся к нам за помощью, это жалоба на страхи, и ни от кого мы ни разу не слышали, что он стремится воспитать труса.) И, наконец, с третьей стороны – иррациональная, глубинная, архетипичная потребность в романтической героике, мечты „о доблести, о подвигах, о славе“, которые непрерывно вступают в конфликт с общественными установками. Такое разнонаправленное давление неминуемо вызывает психический стресс. Психика теряет точку опоры и, соответственно, равновесие. Этого не выдерживает даже взрослый человек, а ребенок и подавно.

    Сегодня мы пишем о трагических последствиях отказа от традиционной нравственности, еще довольно смутно представляя себе их масштабы и конкретные проявления. Увы, все только началось, и „расцвет“ мы увидим тогда, когда у нынешних детей появятся свои дети.

    Но уже сейчас кое-что становится очевидным. К примеру, заметный рост и обострение детских страхов. Несколько лет назад из десяти детей, которых к нам приводили, страхами страдали двое-трое. А сейчас бывает, что лечебная группа (не специально, а так складывается) вся, целиком, а это 7 – 9 человек, состоит из „фобиков“, как на психиатрическом жаргоне называют людей с теми или другими навязчивыми страхами.

    Более того, мы подозреваем, что и лечить детские неврозы, психопатии, психотравмы и другие подобные состояния станет значительно сложнее. Пускай не все психотерапевты, в отличие от нас, возводят опору на традиционные этические установки в ранг одного из основополагающих принципов лечения. Но практически все в работе с пациентом опираются на общепринятые моральные нормы. Скажем, в групповой психотерапии врачи очень часто апеллируют к понятиям смелости, товарищеской взаимопомощи, чувству локтя. А к чему они будут апеллировать, когда эти нормы перестанут быть общепринятыми и вообще принятыми? Получается, что крушение идеалов выбивает почву из-под ног не только пациентов, но и врача. Не только учеников, но и учителя.

    Но самое главное и самое печальное заключается в том, что романтика все равно не уйдет из нашей жизни. Да-да, не удивляйтесь, мы сознательно написали слово „печальное“, ибо неистребимая, неизбывная романтическая потребность, не находя нормальных способов проявления, все равно проявляется, но уже патологически.

    Многие эксперты кинорынка недоумевают, почему наивные латиноамериканские телесериалы пользуются несравненно большей популярностью у наших телезрителей, чем американские и австралийские, хотя последние гораздо более профессиональны, динамичны, с богатыми натурными съемками.

    А чего тут недоумевать? Все так понятно! Именно латиноамериканские сериалы оказались наиболее созвучны традиционным для России романтическим представлениям о любви и верности, дружбе и предательстве, бедности и богатстве. А вот романтика игры на бирже, романтика отчаянной борьбы за наследство и за место под солнцем – что поделаешь! – как-то здесь не идет… Ведь русскому сердцу в „богатых“ важно не то, что они богатые, а что они „тоже плачут“.

    Конечно, такая растянутая на сотни серий ширпотребная телепродукция есть типичная духовная сивуха, наркотик. Но это еще одна из безобиднейших форм утоления романтической жажды, порожденной неромантической действительностью. Наркотик в основном для барышень и домохозяек.

    А вот у юношей жажда романтики так тесно связана с жаждой действия, жаждой подвига, что ее „слезами богатых“ не утолишь. Ее утолить только слезами натуральными, не телевизионными. Наши рэкетиры вовсе не считают себя преступниками, хотя безусловно ими являются. С автоматами и ножами в руках они отнимают, как недавно сами заявляли по телевидению, „несправедливо награбленное“. Этакие современные Робин Гуды…

    Да и реальная сивуха, реальные наркотики, как ни странно, имеют самое непосредственное отношение к романтизму. Наркоман ищет ярких, красочных грез, галлюцинаторных приключений. Пьяному совсем как герою – море по колено. Ну, у нас это принято списывать на тяжелую жизнь. А на Западе, где наркоманов (пока!) гораздо больше? И борются там с наркоманией очень серьезно.

    Просветительная работа огромна, репрессивные меры суровы, наркологическая служба поставлена на высочайший уровень. От какой-такой тяжелой жизни уходит западная молодежь в мир наркотических видений?..

    Мы, конечно, не специалисты-наркологи и не собираемся давать рекомендации по борьбе с наркоманией на государственном уровне. Но родителям, которые не могут быть безразличны к такой страшной перспективе, настоятельно советуем: делайте упор на романтической стороне воспитания. И не ждите подросткового возраста, когда мечтательность достигает апогея. С самого раннего детства рассказывайте ребенку о героях, о подвигах, подбирайте соответствующий круг чтения.

    Главное – не бойтесь вырастить оторванного от жизни мозгляка-идеалиста. Мы хотим вас на этот счет успокоить: „как у Флобера не получится“. Прагматической стороной воспитания у нас нынче занимается государство. Так что ребенок и без вашего участия узнает, в каком банке лучше хранить деньги. Ваша задача в другом. Пусть он узнает о радости „бесполезной“ дружбы и бескорыстной помощи, о вечной любви, о работе не только ради денег, о том, что не все и не всех можно купить… И еще о том, что „в жизни всегда есть место подвигу“.

    Страсти-мордасти и манная каша

    Одно из самых распространенных заблуждений выглядит следующим образом: если что-то плохо, надо сделать наоборот – и будет хорошо. Так уж человек устроен, что для него естественней всего оперировать антитезами, противопоставлениями: добро – зло, белое – черное, свет – тьма, правда – ложь. Это, конечно, правильно. Свет противостоит тьме, а правда – лжи. Но, пользуясь инерцией противопоставления, легко совершить подмену. Делается это просто. Сначала нечто объявляется злом. Потом это доказывается – убедительно, с опорой на примеры, авторитеты, собственный опыт. А когда, наконец, сформировано соответствующее негативное отношение к тому, что обозначили как зло, остается только вместо истинной антитезы подставить мнимую. Причем на сей раз даже не обязательно утруждать себя серьезными доказательствами, ибо включается психологический механизм, заранее настроенный на антитезную пару, и многие, уже не рассуждая, автоматически принимают предложенный вариант.

    В последние годы такое встречается, увы, слишком часто. Вот, к примеру, режим, при котором мы жили 70 лет, был обозначен как „большевистская диктатура“ и, соответственно, назван злом. Для того чтобы убедить в этом целую страну, из бесчисленного множества признаков старательно отбирались признаки зла (которые, безусловно, были… как, впрочем, и признаки добра, но о последних предпочитали умалчивать), компоновались, обильно иллюстрировались и т. п. Наконец негативный образ был сформирован: большевистская диктатура – зло. И тогда на место добра был поставлен… рынок. И все это подхватили. И тут же появились яростные апологеты рыночного „добра“. По восторженному выражению модного в то время публициста – „рыночники Божьей милостью“. И вслед за ними множество людей стали связывать рынок со свободой и демократией, как будто никогда и не слыхали ни о Пиночете, ни о диктаторских режимах в Гватемале, Парагвае, Уругвае, Аргентине и других странах, где рынок прекрасно уживался с самой жестокой диктатурой.

    По этой же схеме были скоропалительно пересмотрены и многие другие аспекты нашей жизни, в том числе педагогические. Не остался в стороне и такой важный вопрос: нужно ли детям знать правду о жизни? Антитезная пара выглядела следующим образом: при большевиках детей кормили „манной кашей сладкой лжи“, и это было зло, потому что подрастающее поколение не готовили к реальной жизни. Следовательно, добром будет говорение всей правды. Под всей правдой при этом подразумевалось (внимание: подмена!) то, что Горький называл „свинцовыми мерзостями жизни“. И „свинцовые мерзости“ хлынули бурным потоком, затопив экраны, страницы, сцену. Известный авторитет в области педагогики, восхищаясь романом Анатолия Кима, в котором уголовники изнасиловали и до смерти замучили одного зека, страстно призывал родителей включить этот роман в круг семейного чтения и для пущей убедительности сообщил, что он уже провел со своими детьми несколько коллективных читок.

    А не менее известный кинодраматург, определявший репертуарную политику детской киностудии, в качестве образцов, которые сейчас более всего необходимы детям, приводил два сценария. В одном мальчики убили своего товарища, закопали в землю и, тайком приходя на это место, прикладывали ухо к земле – а вдруг убитый все-таки дышит? („Тут же еще и особенности детского мышления, понимаете?“ – пояснял маэстро.) Во втором же сценарии главным действующим лицом была… нога. Оторванная на афганской войне и зажившая своей отдельной жизнью.

    Примеры „правдивого современного искусства“ можно приводить до бесконечности. Их „тьмы и тьмы и тьмы“, но они вам и так отлично известны. Гораздо важнее объяснить, в чем же здесь подмена. Разве в жизни не встречаются жестокости, ужасы, зверства? Конечно, встречаются. Как, впрочем, и любовь, жалость, самопожертвование. В жизни вообще в с ё встречается. И все – правда. Все, а не малая часть, которую в народе быстро и очень метко окрестили „чернухой“. А выдавать чернуху за самую главную правду о жизни есть самая настоящая ложь! Раньше лгали, что все прекрасно, теперь лгут, что все ужасно. Вот она, истинная пара. Не ложь – правда, а ложь „коммунистическая“ – ложь „демократическая“. По сути дела, никакого противопоставления: ложь и ложь.

    И снова нас подстерегает ловушка. Хочется пылко воскликнуть, любая ложь неприемлема – что та, что эта! Ребенок должен знать правду! Но тогда детям нельзя читать сказки. Ведь, строго говоря, там тоже все ложь.

    Кстати, однажды мы столкнулись с таким яростным борцом за правду. Это был чиновник Министерства культуры. Гладкий, холеный, явно не познакомившийся в детстве с „суровой правдой жизни“, он учил нас уму-разуму: „Милые мои, ну сколько же мы будем кормить детей этими красивыми сказочками? Этими Золушками и Белоснежками? Маловато потрясений, друзья! Жестче надо писать. Достоверней и жестче“. – Его пухлые детские щеки даже втягивались на слове „жестче“. „Когда же, наконец, появятся детские драматурги, которые будут писать нам сказки с плохим концом? Герои должны гибнуть, а зло – торжествовать! Пусть будет как в жизни.Жизнь, милые мои, – это вам не сопли с сахаром…“

    И, мечтательно улыбнувшись, добавил: „Эх, если бы нашелся режиссер, который бы смог воплотить мой замысел… Представьте себе: кукольный театр, на сцене – пьеса. Ну, такая… настоящая, без сю-сю… И вот, в самый напряженный момент, скажем, в момент убийства или, там, изнасилования… из сиденья вылезает иголка и впивается прямо в задницу зрителя! Чтоб уж проняло!.. А?.. Правда, гениально?“ (Авторская ремарка: кукольные театры, которые курировал этот любитель потрясений, посещаются в основном детьми дошкольного и младшего школьного возраста.)

    Честное слово, мы ничего не выдумали! Разве что немного сократили монолог чиновника. Другое дело, что его программа еще не полностью реализована. Не сконструировали ни в одном кукольном театре кресла с выскакивающими в нужный момент иголками. Зато с потрясениями все в порядке, и вряд ли кто-то может пожаловаться, что их „маловато“. Проще всего подойти к киноафише. „Киборг-убийца“, „Маньяк-убийца“, „Поцелуй убийцы“, „В постели с убийцей“. Ну, это для подростков, прогуливающих школу. Детей помладше, не волнуйтесь, тоже не обделили. И они не остались в стороне от „правды жизни“. Ни тебе застойного Чебурашки с Крокодилом Геной, ни предзастойных экранизаций Бажова и Мамина-Сибиряка (разве что иногда по ТВ). А вот столь привычные нам недавно программы мультипликационных фильмов, на которые можно было торжественно водить детей в кино по выходным, бесследно канули в прошлое…

    Но, с другой стороны, детей ведь не лишили зрелищ! В том числе и мультиков. Ну, подумаешь! – были советские, а теперь американские. Был Чебурашка, а теперь черепашки! И тоже приключения, и тоже сказочные. И даже хорошо кончаются… Но эта идентичность чисто формальная.

    А что, если мы сравним случайно зарифмовавшихся героев двух сказок, и не только „хороших“, но и злодеев? И вообще некую картину мира в этих мультфильмах. Главные свойства Чебурашки – это наивность, милота, обезоруживающее обаяние ребенка. Черепашек-ниндзя при всем желании наивными, милыми детьми назвать трудновато. Это, в сущности, „крутые парни“, которые чуть что, не задумываясь, молотят своих противников направо и налево, скорее напоминая молодежную банду, чем маленьких детей. В борьбе со злом, без которого не обходится ни одна сказка, Чебурашка вместе с закадычным другом Крокодилом Геной изобретает разные хитрости, думает, шевелит мозгами, но не избивает и, разумеется, не убивает старуху Шапокляк. Черепашкам, конечно, тоже приходится решать вопросы военной стратегии, но определяет все физическая сила, физическая схватка со Злом. Кровь льется рекой, трупы навалены штабелями. Зло уничтожают буквально. (Правда, к Карабасу-Барабасу в „Золотом ключике“ тоже были применены физические методы воздействия, но ему всего-то на-всегo, отрезали приклеившуюся к дереву бороду и оставили беднягу сидеть под дождем в луже!)

    Да и представители зла в „Чебурашке“ и „Черепашках“ существенно разнятся. Проворная, смешная Шапокляк со своей крысой Ларисой пакостит по мелочам. Никакой кровью, никаким насилием ее проделки не пахнут. Она, как в песне Высоцкого, „по-своему несчастная“, а потому к ней можно найти подход. Что, между прочим, и делают в финале герои, осчастливив ее дружбой. (Ох, маловато потрясений!) Закованный в сталь Шредер ужасен. Это некое Абсолютное Зло, к которому нельзя найти никакого подхода, кроме „радикального“. Он готов уничтожить весь мир со всеми его обитателями.

    Ну и, наконец, о главном – о картине мира. Мир, в котором обитают Чебурашка и Крокодил Гена, в целом светлый и дружелюбный. В нем уютно и не страшно, мир в этом мире закономерен. Зло же, напротив, единично и случайно. Оно подобно маленькому облачку, которое не может надолго затуманить небесную синеву. Мир черепашек буквально переполнен, кишит злом. Оно подстерегает повсюду и всегда. Горстка героев противостоит целым полчищам приспешников Зла. Все же остальные – статисты, пешки, а часто и жертвы. (Кстати, в другом американском мультфильме с умилительным названием „Вампиреныш“ кого-то из персонажей так и звали: Жертва. От одного этого имени мурашки пробегают по спине даже у взрослого человека!)

    Не правда ли, странно? В „Империи Зла“, как принято было на Западе именовать Советский Союз, искусство для детей было щадящим, охраняющим хрупкую психику от непосильных впечатлений. Соблюдался некий возрастной ценз. И это было совершенно правильно! Вы, наверное, замечали, что дети от трех до шести лет часто задают вопросы типа: „Каких людей на свете больше – хороших или плохих?“, „А что сильнее: добро или зло?“ Также вопросы отнюдь не следует рассматривать как ординарные в общем потоке бесконечных „что?“, „как?“ и „почему?“. Ребенок ищет ориентиры, чтобы начать строить мир в своей душе и одновременно встраивать себя в мир. Он маленький, слабый, он хочет быть с большинством. Попробуйте, руководствуясь наставлениями министерского чиновника-либерала, рассказать малышу сказку с плохим концом. Четырехлетний консерватор будет огорчен до слез. И не просто огорчен, а возмущен! Он воспримет это как личное оскорбление, ибо душу его омрачили скорбью. Когда же зло в искусстве, предназначенном для детей, тотально, когда оно „в большинстве“, ребенок испытывает соблазн примкнуть к нему. И к подростковому возрасту, вдохновляемый уже не мультфильмами, а вполне натуралистическими кинозверствами (один немецкий психолог подсчитал, что в среднем дети сегодняшней Германии к шестнадцати годам видят на экране 18 тысяч убийств), может дозреть до поступков.

    Творцы „чернухи“ любят выдавать себя за великих педагогов и уверять публику в своих гуманнейших намерениях: дескать, демонстрируя жестокость крупным планом, мы отвращаем от нее молодежь. Но тогда авторы порнофильмов с полным правом могут утверждать, что если показывать детям половые извращения, то чистота помыслов будет гарантирована до гроба.

    Ну, а если серьезно, то уже дети младшего дошкольного возраста понимают, что убивать дурно. Кто-то в ужасе кричит: „Не дави божью коровку, она живая!“ Кто-то отказывается есть котлету, узнав, что она приготовлена из убитой курицы. Нормальному ребенку не нужно „из воспитательных соображений“ показывать крупным планом, как курице (и уж тем более человеку!) отрезают голову. Он и так знает, что это ужасно. Не случайно очень многие дети сами себя пытаются оградить от „правды жизни“: выбегают из комнаты, увидев на экране телевизора страшную сцену, плачут, закрывают руками лицо, утыкаются в плечо сидящему рядом взрослому. Тут необходимо учитывать, что ребенок, в отличие от взрослого, еще нечетко разделяет искусство и реальность. Он – особенно в напряженные моменты – не помнит, что это понарошку, что это артисты. Те же дети, у которых „кишки на березах“ вызывают повышенный интерес и особое удовольствие, должны настораживать. У них или притуплена чувствительность, или – что, к счастью, встречается крайне редко – присутствуют скрытые садистские наклонности. То есть на самом деле вместо декларируемых гуманных целей невольно достигаются (если не преследуются сознательно) цели совсем иные: в одних детях пробуждаются низменные инстинкты по принципу „дурные примеры заразительны“, в других порождаются страхи, которые иногда настолько овладевают душой ребенка, что становятся источником невроза. В своей работе с детьми-невротиками мы в последние годы сталкиваемся с новым и, как нам кажется, весьма показательным явлением. В раздаваемых нами анкетах на вопрос: „Есть ли у ребенка страхи, связанные с чем-либо“ – родители стали часто указывать… мультфильмы как один из источников страхов. Кого-то, быть может, это удивит, но нам представляется вполне закономерным. Ни старуха Шапокляк, ни Карабас-Барабас, ни даже Бармалей не могут вызвать в ребенке, как выражаются психологи, „запороговых страхов“. А Шредер, вампиры и привидения – могут!

    Вы скажете: „Как будто у нас нет страшных сказочных злодеев! А Баба Яга с Кощеем Бессмертным? Страшно, аж жуть!“ Конечно, Баба Яга пострашнее старухи Шапокляк. Но, во-первых, она тоже не является представителем Абсолютного Зла и в разных сказках ведет себя по-разному: может пугнуть, а может и помочь. Кроме того, советские режиссеры и книжные графики очень много сделали для того, чтобы юмористическим изображением уравновесить „злодейскую сущность“ отечественных чудищ. Вполне вероятно, что западные дети и вампиров воспринимают юмористически. Но значит, они к такому восприятию подготовлены национальной культурой. И действительно, в европейской, а вслед за ней и в американской культуре тема вампиров разработана широко и детально. Это очень старая и непрерывно развивающаяся традиция. В нашей же культуре недаром торжественное слово „вампир“ заменено, заземлено презрительным „упырь“. По каким-то причинам (не будем сейчас вдаваться в подробности) этот вид нечисти не занял одного из центральных мест в нашем искусстве. Русские писатели не внесли весомого вклада в мировую вампирологию, не удостоили кровопийц своим вниманием. Их если и интересовали кровопийцы, то все больше в переносном смысле — как эксплуататоры. Гоголевский Вий, вурдалаки А. К. Толстого – это лишь редкие вкрапления, веснушки, а вовсе не лицо нашей литературы. Кстати, про Вия и вурдалаков маленьким детям не читали.

    Выходит, то, что раньше ребенок получал в адаптированном традицией и искусством виде, причем небольшими порциями, теперь закачивается в него, без всякой поправки на чужеродность, лошадиными дозами! И вместо полезной для психики прививки (а в малых дозах „страшилки“ полезны, недаром существует жанр детского фольклора, который так и называется) происходит отравление со всеми вытекающими отсюда последствиями.

    Когда мы работаем с ребятами школьного возраста, они по нашей просьбе рисуют нехитрую диаграмму: три круга, один обозначает класс, другой – двор, а третий – город. И раскрашивают двумя карандашами, черным и красным. Черный – это плохие люди, красный – хорошие. Каждый ребенок схематично отображает окружающий мир, руководствуясь своими представлениями о соотношении в нем добра и зла. Еще недавно даже у ярко выраженного меланхолика черный сегмент редко был больше красного. Мало того: по мере расширения заданного пространства процент черного, как правило, уменьшался. Ребенку, у которого не сложились отношения с одноклассниками, все равно казалось, что город (то есть мир) не злонамерен.

    Что же мы наблюдаем теперь? Очень часто школьники ( в середине 90−х в некоторых группах таких детей было восемь из десяти!) видят город-мир в черном цвете. В лучшем случае эта последняя диаграмма напоминает арбуз с вырезом: там есть небольшой красный ломтик. И подобное восприятие мира встречается даже у тех, у кого и в классе, и во дворе все обстоит вполне благополучно!

    Обилие страшного страшно еще и тем, что притупляет чувствительность. Эмоциональное отупение – своего рода защитная реакция. Причем она не специфична для детей. Их родителей тоже мало что „колышет“.

    Вспомните, как все общество сотрясалось в конце 1988 года, узнав об армянском землетрясении. А сегодня информация о военных действиях, военных потерях, террористических акциях стала привычной, мафиозные перестрелки на улицах российских городов тоже не новость. Кого бы сейчас особенно взволновало известие о каком-то там землетрясении?..

    Чего же требовать от детей? После развороченных внутренностей и расчлененных трупов, показанных по ТВ крупным планом, почему их должна трогать мамина усталость, папина головная боль или бабушкина немощь? У крови слишком терпкий вкус, после него все кажется пресным.

    Когда мы беседуем на эту тему с родителями, они часто перебивают нас растерянным вопросом: „А что мы можем сделать? Как оторвать ребенка от телевизора?“

    А это уж ваша забота. Никто ведь не спрашивает, что делать, если ребенок тянется к рюмке водки, как отобрать у него пачку таблеток или крысиный яд. Просто многие не осознают степень опасности, когда речь идет о ядах, отравляющих душу.

    Не только на экране, но и в жизни бывают обстоятельства, с которыми совершенно не обязательно знакомить ребенка детально. Он еще успеет, повзрослев, столкнуться с ними „нос к носу“, но к тому времени он успеет и окрепнуть душевно. В первую очередь это касается смерти близких. Детям до восьми-девяти лет лучше не видеть покойников. Это не значит, что нельзя при ребенке вспоминать умерших бабушку или дедушку – можно и нужно! Так же как и вместе ходить на кладбища. Пусть помогает убирать могилу, сажать цветы. Но смотреть на мертвого человека – слишком тяжелое испытание для ребенка. И даже если он будет выглядеть вполне спокойным (а родителям иногда кажется, что их сын или дочь стояли у гроба и вовсе равнодушно), это скорее всего лишь внешнее выражение шока и грозит „отсроченной реакцией“. Вдруг через месяц-два, казалось бы, на ровном месте, может нарушиться сон, ребенок начнет просыпаться в мокрой постели, часто кривить лицо, плакать из-за каждого пустяка…

    „Вы противоречите сами ce6e! – упрекнет нас внимательный читатель.– Ведь только что писали о необходимости героических примеров в воспитании детей! Герои-то, между прочим, умирают… Мало сказать, умирают – погибают мученической смертью! Их расстреливают, сжигают, вешают. А от этого, если вам верить, у ребенка может родимчик случиться! Так как же одно с другим увязать?“

    Вопрос, можно сказать, „на засыпку“. И все же попытаемся ответить. Да, герои погибают. Но их гибель (которую в советском искусстве для детей и юношества, кстати, показывали и описывали без натуралистических подробностей!) свидетельствует, прежде всего, не о слабости и бренности человеческого тела, а о величии человеческого духа, о том, что не всё можно победить, не над всем можно надругаться. В „Колымских рассказах“ Варлама Шаламова написана страшная правда о советских лагерях, и ребенок когда-нибудь ее узнает. Но прежде, чем узнать, как страх, унижение и насилие превращали человека в зверя, прежде чем узнать, как люди ели людей, он должен узнать и прочувствовать другое: как люди в нечеловеческих условиях совершали нечеловеческие усилия, чтобы вопреки всему остаться людьми. Если же с детства внушать (а искусство обладает огромной силой внушения!), что человек – всего лишь жалкая беспомощная букашка, которую можно подвергнуть самым разнообразным и изощренным мучениям, если ребенок с младенчества усвоит, что зло беспредельно (в нашу жизнь и так уже по-хозяйски вошло слово „беспредел“)… Ну что ж, тогда не жалуйтесь, увидев, как ваш сын униженно лебезит перед дворовым хулиганом, а также не надейтесь, что в будущем он будет опорой для старых (вас) и малых (его детей). Чего требовать от букашки? ..

    Ну и зачем же мы ополчились на американские фильмы? Там ведь и борющиеся со злом герои супермены, и непременный „хэппи-энд“. Все так, да только страсти-мордасти настолько перенасыщают этот „раствор“, что человек (даже взрослый, не то, что маленький!) – „выпадает в осадок“. Лучше всего это выразил один пятилетний мальчик, который, оторвавшись от экрана и горько рыдая, прибежал на кухню:

    –Мама, мама, там опять убивают!
    – Не волнуйся, сынок, конец будет хорошим.

    Малыш посмотрел на маму какими-то недетскими глазами и очень серьезно сказал: „Мамочка, я ведь могу до конца и не дожить“. (Авторская ремарка: манная каша с сахаром или с вареньем – очень даже полезная для детей еда.)

    Белые вороны

    Наверное, вы уже поняли, что дети, с которыми мы имеем дело в своей профессиональной практике, не совсем обычные. А то чего бы они к нам обращались? Но это и не те, кого принято называть душевнобольными, помешанными, сумасшедшими. У таких детей не очень понятно, где кончается дурной характер или дурное воспитание и начинается болезнь. Они как бы на грани. Пограничные дети. В психиатрии это и принято называть «пограничными состояниями». Понаблюдайте внимательнее за большим сборищем детей. К примеру, на елочном представлении. Вглядитесь в отдельные фрагменты этой живой картины под названием «Счастливое детство».

    Вот мальчик, который стоит позади всей толпы и, судорожно стиснув мамину руку, смотрит в пол. Мама и так и сяк уговаривает его поучаствовать в общем веселье, сама вымученно веселится, чтобы подать ему пример… Но он в ответ только набычивается и бурчит: «Пойдем домой, мне надоело».

    А в самой гуще вы можете увидеть другого мальчика. Он так взволнован, так захвачен зрелищем, что утратил над собой контроль и лихорадочно грызет ногти или по-младенчески сосет палец, а то и время от времени, не чувствуя боли, вырывает у себя на макушке волосы. Лицо такого ребенка бывает при этом обезображено судорогами.

    А теперь обратите внимание на веселую девочку у самой елки. На первый взгляд, она кажется вполне благополучной: отвечает на вопросы, жаждет рассказать стишок или спеть песенку, громко смеется. Все бы хорошо, только мама почему-то каждые десять минут водит ее в туалет и на всякий случай держит наготове сменные колготки.

    Казалось бы, что общего между этими детьми? А общий у них диагноз: все трое – классические невротики. На Западе их называют «исключительные дети», «акцентуированные дети», «дети с проблемами» и стараются решать эти проблемы с помощью коррекционной педагогики, занятий в особых классах. В некоторых странах существуют частные пансионы, где невротики живут в условиях, приближенных к условиям семьи, только место родителей занимают психотерапевты: которые учат своих подопечных общаться с людьми и предлагают различные способы психологической защиты в стрессовых ситуациях.

    У нас же таких ребят называют «трудными», «странными» или даже «с приветом», но не очень-то знают, что с ними делать, куда приткнуть. Нет, конечно, врач для успокоения родителей пропишет маленькому пациенту кое-что из арсенала психотропных препаратов и скажет на прощанье:«Ребенок у вас трудный. Будьте с ним ОЧЕНЬ осторожны».

    Но лекарство зачастую ничего, кроме повышенной сонливости, не дает, а что значит «быть очень осторожным» — этого, скорее всего, не ведает и сам компетентный советчик. И растерянная мать остается один на один со своим чадом, изнуряя его то неумеренной строгостью, то неумеренной лаской. А ребенок по-прежнему не может найти адекватный контакт с миром и скоро, очень скоро почувствует себя чужим не только на новогоднем празднике, но и вообще на «празднике жизни»,трагизм своего изгойства, своего аутсайдерства некоторые дети ощущают рано. Семилетний Виталик на вопрос: «Каким тебя видят окружающие?» — чуть слышно ответил: «Мальчиком с опущенной головой». (Так мы и назвали свою первую лечебную пьесу: «История мальчика с опущенной головой».)

    Идея корректировать поведение невротиков с помощью кукольного театра возникла у нас несколько лет назад, притом случайно. Дело тут отчасти в своеобразном сочетании профессий. В прошлом одна из нас – Татьяна Шишова – педагог. Вторая – Ирина Медведева – работала психологом в детской психиатрической больнице. А потом мы стали вместе писать пьесы для театра кукол. И в этом качестве (соавторов-драматургов) участвовали в разнообразных кукольных фестивалях.

    И вот однажды, во время очередного фестиваля (кажется, это было в Нижнем Новгороде в 1988 году) мы делились друг с другом впечатлениями и, между прочим, обратили внимание на то, что актер может «в живом плане» (т.е. выходя на сцену без кукол) играть ужасно, но – удивительное дело! – беря в руки куклу, он становится гораздо раскованнее, пластичнее. Причем это происходит даже в том случае, когда актер не скрывается за ширмой. И тогда мы поняли, что кукла служит актеру своего рода защитой, опорой.

    А если это не актер, а болезненно застенчивый ребенок? Может, за-стенчивый, спрятавшись ЗА СТЕНКУ (т.е. за ширму), замаскировавшись (надев маску), не боясь быть уличенным, ибо он будет говорить от лица куклы, — может, он по получит уникальную возможность открыть свою душу? «Вот бы попробовать таким образом поработать с нервными детьми», — подумали мы и тут же посмеялись над своими маниловскими мечтами…

    Потом случилось армянское землетрясение, и тяжело раненые люди лежали в известной московской клинике в Абрикосовском переулке. И вот эти люди, потерявшие дом, семью, ноги и руки, неподвижные, беспомощные, на волоске от смерти, как ни странно, вспомнили, что скоро Новый год, у всех праздник а они тут… Пришлось срочно придумывать праздник.

    31−го вечером в больницу приехал художник театра Образцова Женя Серегин, захватив с собой трех очаровательных, трогательных марионеток. Ловко управляя этими марионетками, он показал незамысловатые, но тоже очень трогательные концертные номера.

    И произошло удивительное (мы – свидетели!). Люди, которые три недели пребывали в состоянии какого-то психического анабиоза, заторможенности, вдруг стали смеяться, плакать и даже взвизгивать, как маленькие дети. Удивительно было и то, что родственники, которые за ними ухаживали, — вполне здоровые усатые мужчины и дородные женщины – толпились в дверях палаты, где происходило представление, и энергично отпихивали друг друга локтями, глазея на извивающуюся индийскую танцовщицу, у которой ходил ходуном деревянные пупок.

    Но самое потрясающее случилось после представления: взрослые захотели попрощаться с куклами за руку! А одна девушка поздравила марионетку с Новым годом и удивленно спросила Женю:

    – Слушай, а пАчему она мне не Атвечает?

    Потом, переваривая новогодние впечатления, мы поняли, что произошло: скорее всего, больные во время концерта продемонстрировали явный психический регресс, а попросту говоря – впали в детство. Но при этом вышли наконец из состояния шока! И мы подумали: если куклы имеют такую магическую власть над больным взрослым, то что же будет с больным. ребенком, да еще при системном, длительном и продуманном воздействии?!

    И наши смутные догадки переросли в отчетливую уверенность, а вялые мечты – в желание действовать, причем решительно.

    Сейчас у нас за плечами уже около пятнадцати лет напряженной регулярной работы с небольшими группами детей, страдающими повышенной застенчивостью, демонстративностью, страхами, агрессивностью, тиками, заиканием, энурезом, аутизмом (в легкой форме), психопатиями, психотравмами. Занимаемся мы и с астматиками, ведь астма часто имеет невротическую природу. В середине 90−х гг. мы создали вариант методики для детей-инвалидов с сохранным интеллектом, у которых, как правило, наблюдается вторичная невротизация – в силу сложившихся обстоятельств. А в 2000 году имели первый опыт работы со старшими подростками (14−16 лет) с асоциальным поведением. Методика драматической психоэлевации – это комплексное воздействие на «трудных» детей с помощью разнообразных театральных приемов: этюдов, игр, специально заданных ситуаций.

    Один из главных наших принципов – не лечение отдельного симптома или набора симптомов, а попытка проникнуть глубже, заглянуть в душу ребенка. понять, чем же вызваны эти симптомы, где «поломка»,. что данному конкретному ребенку мешает жить? Мы это называем выявлением патологической доминанты.

    Мы работаем с детьми самого разного возраста: от четырех до четырнадцати.

    Теперь у нас есть видеокамера, и мы можем запечатлеть то поистине волшебное преображение, которое дарят нам на прощанье дети. Один, придя к нам, так страшно заикался, что речь его казалась сплошным мычанием, а теперь говорит почти гладко, с еле заметными редкими запинками. Другой вообще выглядел немым (это называется «избирательный мутизм»), и никакая сила не могла заставить его заговорить, а на последнем занятии он буквально не закрывал рта. Девочка, которая была не в состоянии сосредоточиться ни на чем, сидела с отсутствующим видом и в самые интересные моменты могла отвернуться или отойти в сторону, сейчас завороженно смотрит на ширму… Однако дети не знают, что они пришли к нам избавляться от своих проблем, и это тоже один из важнейших принципов нашей работы.

    Во-первых, как мы уже писали в главе «Лавры в кредит», о недостатках, пороках, дефектах надо говорить как можно меньше. Тем паче, когда речь идет о такой деликатной сфере, как психика, причем психика и без того травмированная. И во-вторых, дети, особенно маленькие, часто не осознают свои психические отклонения как нечто, мешающее им жить. А порой– подсознательно, конечно, – даже не хотят выздоравливать, дорожа повышенной опекой со стороны взрослых. Можно капризничать, можно не пойти в школу, можно попросить дорогую игрушку – тебе все можно, потому что ты болен. А выздоровеешь – придется корпеть над уроками, стелить постель, оставаться одному дома…

    Поэтому наши дети считают, что они, придя к нам, учатся быть артистами, играют в кукольный театр. По опыту должны сказать вам, что этот мотив действует безотказно. Даже тринадцати— четырнадцатилетние мальчишки, у которых начинают пробиваться усы и ломается голос, клюют на эту удочку. Впрочем, чему удивляться, если и для многих взрослых актерство — это тайная мечта всей жизни?

    Идея использования театральных средств в психотерапии и психокоррекции не нам первым пришла в голову. Вот краткая «история вопроса».

    В 1940 году Якоб Леви Морено (1892 – 1974), выходец из Румынии, основал в США Институт социометрии и психодрамы. Психиатр Морено заметил, что улучшение, наступившее у больного в тепличных условиях клиники, быстро сходит на нет, когда пациент возвращается в травмирующую его жизненную повседневность. Снова обострение – снова клиника. И так до бесконечности…

    Морено решил воспроизводить в условиях клиники те самые ситуации, которые наиболее травмировали его пациентов, и для этого создал специальный лечебный театр, который назвал психодрамой. Врачи вместе с больными и их родственниками писали достаточно простые сценарии и совместными усилиями ставили спектакль. Зрительный зал тоже состоял из больных, родственников и лечебного персонала.

    Этот метод в ряде случаев давал очень хорошие результаты. У Морено появились последователи в разных странах, особенно в Западной Европе. Постепенно выделилась особая самостоятельная ветвь куклотерапия. Сейчас ее практикуют во многих странах: в Германии, Англии, Нидерландах, во Франции. У нас в стране ни психодрамой, ни, тем более, куклотерапией, до недавнего времени не занимался никто, так как это считалось буржуазным направлением в науке Наша методика драматической психоэлевации напоминает психодраму только по формальным признакам: мы тоже пользуемся театральными средствами. Различия у нас гораздо более существенные, чем сходство Начать с того, что сценарии мы всегда пишем сами, давая детям возможность экспромта, но только там, где считаем это необходимым. Клиники-стационара нет, а есть просторная комната, куда приходят дети и родители на 2,5−3 часа. Проживание конкретных травмирующих ситуаций, что составляет основу психодрамы, для нас лишь первый, как бы верхний пласт. Мы убеждены, что можно добиться гораздо более значительных результатов, облекая проблемы пациентов в иносказательную, метафорическую форму. Особенно, если пациенты – дети.

    К примеру, у нас был мальчик из Армении, переживший землетрясение, причем переживший его в эпицентре – в Ленинакане. Он потерялся, несколько дней не мог найти мать… Не надо быть специалистом, чтобы представить себе, в каком состоянии он к нам попал. Налицо (и на лице!) был весь «джентльменский набор»: страхи, бессонница, плаксивость, агрессивность, раздражительность. При малейшем возбуждении он становился пунцовым.

    Казалось бы, если руководствоваться принципами классической психодрамы, надо было дать Вите А. (так звали этого восьмилетнего беднягу) возможность еще и еще раз проиграть пережитые им в реальности ужасы. Очень многие психологи, которые специализируются на последствиях катастроф, сочли бы это весьма полезным.

    Но мы «пошли другим путем». Ни разу ни в какой связи не упомянув о землетрясении, мы особенно внимательно следили за мальчиком во время театрализованной игры, где герои сказочного острова вынуждены были спасаться от потопа. Причем сюжет был смоделирован нами таким образом, что Витин кукольный герой из мужественной борьбы со стихией вышел абсолютным лидером-победителем, обеспечив спасение не только себе, но и остальным персонажам.

    И подобные ситуации мы создавали на каждом занятии.

    Через три недели Витю было не узнать. Интересно, что, окрепнув психически, он сам, без малейшего побуждения с нашей стороны, рвался показать на ширме свой страшный ленинаканский опыт.

    И, наконец, самое главное, кардинальное отличие, о котором мы, тем не менее, скажем буквально два слова, так как оно интересует в основном специалистов. Психодрама основана на психоанализе, мы же в своей работе, безусловно учитывая «нижние этажи» личности, никогда не обсуждаем это с детьми и даже стараемся не очень муссировать подобную тематику в беседах с родителями.

    Мы уже писали о традиционной стыдливости русской культуры (глава «Горькие плоды просвещения»). Здесь скажем лишь то, что публичная фиксация на сексуальной травме (терминология, принятая в психоанализе) нашим детям может нанести лишь повторную травму.

    Исходя из этого, мы опираемся как раз на «верхние этажи» личности, на сознание и сверхсознание. Опыт нашей работы показал, что возвышенная, элевированная личность впоследствии сама успешно справляется со своими «низами».

    Теперь (опять же, очень кратко) о том, как строится наша работа. Она состоит из двух этапов.

    Первый этап условно называется «лечебные этюды» и длится два месяца, в течение которых мы успеваем провести восемь занятий. Большое внимание уделяется работе дома, где дети вместе с родителями репетируют те сценки, которые мы им задаем. Хотя работа проводится в группе, дети уже со второго занятия получают от нас индивидуальные задания, то есть идут по индивидуальной программе.

    Все занятия проходят вместе с родителями, и родители не просто присутствуют, а самым активным образом включаются в происходящее. И очень часто именно в результате совместной деятельности, совместной театрализации( а также психолого-педагогического консультирования, которое регулярно проводится во время занятий) папы и мамы впервые по-настоящему понимают, как нелегко живется их чувствительному, ранимому ребенку, и учатся умно ему помогать. Кстати, родители таких детей нередко и сами нуждаются в помощи, ведь генетика в психических отклонениях играет далеко не последнюю роль. По нашему глубочайшему убеждению (и не только нашему!) невроз возникает и развивается в семье, а потому лечиться должен тоже в семье.

    На первом этапе происходит выделение патологической доминанты, о которой мы уже упоминали. И начинается не устранение, не искоренение порока или пороков, а ПОВЫШЕНИЕ ИХ УРОВНЯ (см. главу «Не проси груш у тополя»). Схематично это можно выразить так: порок – маленькая слабость – достоинство.

    Скажем, агрессивный ребенок почти каждый день приходит из школы в синяках и с учительской записью в дневнике. Он никому не дает спуску, кидаясь в драку из-за любой ерунды. В качестве промежуточного результата можно добиться того, что агрессивность будет проявляться гораздо реже и в более мягких формах. А в идеале такой ребенок при правильной работе превратится в защитника «униженных и оскорбленных», то есть будет драться с теми хулиганами, которые обижают слабых. Присущий ему от природы боевой дух как бы меняет вектор, облагораживается.

    Занятия обычно проходят очень весело. Дети, всячески поощряемые нами, все с большей охотой совершенствуются в «актерском мастерстве» (их буквально невозможно увести домой после двух-трех часов напряженной работы!) и с нетерпением, как высшей награды, ждут второго этапа.

    Второй этап – это ПСИХОКОРРЕКЦИОННЫЙ СПЕКТАКЛЬ.

    Многим здоровым взрослым хочется побыть на сцене, а представляете, как этого жаждет ребенок, остро нуждающийся в гиперкомпенсации?! Для него вершиной пройденного пути будет, конечно. представление, на которое он пригласит родных и приятелей. Нам же гораздо важнее репетиции, где дети проживают данные им роли, не догадываясь (или догадываясь весьма смутно), что эти роли мы дали им не случайно. Некоторые ребята получают сразу несколько ролей, и, напротив, бывает, что мы одну роль распределяем между двумя, тремя, а то и четырьмя «артистами». Часть родителей тоже принимают участие в спектакле, и конечно, их роли мы разрабатываем так же тщательно, как и детские. Наши задачи принципиально отличаются от тех, которые ставит перед собой профессиональный режиссер, поэтому мы не фиксируемся на технике кукловождения и других профессиональных моментах. Нас интересует психологическая сторона дела.

    Репетиции длятся около двух месяцев. Кукол, декорации, костюмы и прочие атрибуты участники спектакля делают сами. Часто мы приглашаем настоящего режиссера, который под нашим руководством не только репетирует, но и занимается с детьми посильным и полезным для них актерским тренингом. Дети, пройдя первый этап, как правило, выглядят уже вполне благополучно и в состоянии справиться с довольно сложными задачами.

    На втором этапе мы продолжаем, только на более глубинном уровне, работу с патологической доминантой. Здесь можно наблюдать очень интересный парадокс. Казалось бы, если доводить какую-то отрицательную черту до карикатуры, то есть, условно говоря, если склонному к подлости человеку дать роль отпетого негодяя, он, этот человек, вжившись в роль, станет только еще хуже.

    Но почему-то именно усугубление, окарикатуривание типажа в пьесе ведет к освобождению от природной невротической типажности. (Разумеется, такое парадоксальное воздействие возможно только через художественный образ и только если роль подобрана правильно, а правильно она может быть подобрана только специалистом.)

    Так вот, к концу второго этапа сквозь типаж проступает доминирующая личность. И даже лицо (проекция личности) преображается. Это можно сравнить с гусеницей, которой надо сначала окуклиться, чтобы превратиться в бабочку. А потом, воспаряя, бабочка оставляет на земле не нужную ей больше оболочку— кокон. Прекрасная модель психоэлевации! То же самое происходит с окрепшей, окрыленной душой.

    Опыт показывает, что в случаях истинных неврозов (дело в том, что часто невроз можно спутать с более серьезными психическими отклонениями, в том числе и с шизофренией) двух этапов, а иногда и одного, бывает достаточно для полного исцеления.